Плескаясь под прохладным душем, я не могла сдержаться.
— Ненавижу его, — выдавила я сквозь зубы, растирая полотенцем онемевшие мышцы. — Это всё он. Со своей железной логикой и этой чёртовой физрой. Я умру, Ксюх. Серьёзно. У меня сердце выскочит.
— Зато… лёгкие прочистила, — еле живая, но всё ещё язвительная Ксюша показала мне язык в зеркале. — И про сигареты она права. После этого… мне даже думать о них противно.
Я только фыркнула в ответ. Но где-то в глубине, сквозь боль и ненависть, пробивалось странное чувство. Он даже на расстоянии, через физручку, умудрялся быть правым. И это бесило больше всего.
Добравшись до аудитории инженерной графики, мы просто завалились на задние парты. Каждая мышца кричала о боли, а в голове стоял гул от утреннего «подвига».
Преподаватель, Николай Владимирович — лысоватый, суровый мужчина в толстых очках, — увидев нас, снял очки и протёр их, будто надеясь, что это галлюцинация.
— Багинская и… Павлова, кажется? — произнёс он с преувеличенной вежливостью. — Произошло чудо? Или просто сегодня все дороги ведут в аудитории?
По рядам пробежал сдержанный смешок. Мы молчали, пытаясь стать невидимками.
— Раз уж почтили нас своим присутствием после столь долгого отсутствия, — продолжал он, и в его голосе зазвучала знакомая язвительная нотка, — предлагаю наверстать упущенное с пользой. К доске, пожалуйста. Весь сегодняшний чертёж — ваша зона ответственности.
Так мы и простояли всю пару у доски, с мелом в потных руках, под пристальным взглядом Николая Владимировича и усмешками одногруппников. Моё моральное унижение от утра теперь щедро приправили публичным академическим позором. «Денёк задался», — мрачно подумала я, выводя кривую, которая упорно не хотела быть плавной.
Когда, наконец, прозвенел звонок, мы сползли с возвышения, чувствуя себя выжатыми лимонами. Третья пара маячила на горизонте как очередная камера пыток.
— Давай смоемся, — Ксюша обречённо ткнула меня локтем в бок, и на её лице расцвела дебильно-наивная улыбка. — Я умру, если ещё час буду сидеть. Пойдём кофе пить. С сигареткой.
Я посмотрела на неё, как на ненормальную, и легонько, но выразительно стукнула её по лбу пальцами.
— Очнись, Павлова. Сладкая жизнь закончилась. Вместе с твоими сигаретками и моей машиной. Отныне мы — образцовые студентки. Ходим на ВСЕ пары. Даже на те, где нас ненавидят.
— Но зачем мне-то? — заныла Ксюша, потирая лоб. — Меня Виталик и такую любит.
— За компанию, — безжалостно парировала я, хватая её за рукав и таща в сторону аудитории по механике. — Мне одной скучно страдать. А тебе полезно для кругозора. И для отношений с твоим Виталей. Представь, как он удивится, когда узнает, что ты посещаешь не только его пары.
Ксюша застонала, но покорно поплелась за мной.
Механика. Та самая пара, с которой нас в прошлый раз выгнали за слишком громкий смех и обсуждение деталей личной жизни преподавательницы. Та самая, строгая, как линейка, Елена Петровна, увидев нас, прищурилась.
— А, пополнение, — произнесла она ледяным тоном. — Решили вернуться в лоно науки? Или просто сегодня все аудитории проверяют на прочность?
Она, как и все сегодня, не могла удержаться. И весь урок методично, с каким-то садистским удовольствием, вызывала именно нас, забрасывая каверзными вопросами по теме, которую мы благополучно проспали. Казалось, все преподаватели сговорились в этот день напомнить нам о цене прогулов.
Когда, наконец, учебный день подошёл к концу, мы вышли из корпуса, чувствуя себя не студентками, а узниками, отбывшими срок на каторжных работах.
Ксюша довезла меня до дома на своей тарахтелке.
— Ну что, командир, — сказала она, останавливаясь у моего дома. — Завтра продолжаем культурный марафон? Может, на философию сходим, нас и оттуда выгоняли как-то.
— Завтра, — вздохнула я, вылезая из машины, — у меня, как ни странно, физика. А ты… ты иди к своему Виталику и наслаждайся свободой. Пока можешь.
— Не злись, — крикнула она мне вслед, уезжая. — Зато теперь мы самые подтянутые и грамотные прогульщицы на потоке!
Я махнула ей рукой и побрела к дому. День был вычеркнут из жизни как крайне неудачный. Но где-то в глубине, сквозь усталость и обиду, теплилась мысль: он этого добивался. Чтобы я чувствовала последствия. Чтобы каждый пропуск отзывался такой вот изматывающей пыткой. И, чёрт возьми, это работало.