Выбрать главу


Я кивнула, чувствуя, как от его близости и от этой странной, унизительно-сладкой сделки по всему телу разливается тепло.

— Я буду шелковой, — пообещала я.

— Сомневаюсь, — хмыкнул Стас, поднимаясь. — Но посмотреть на это будет весело.


Вадим отпустил меня, дав шлепок на прощание.

— Запомни, это не награда. Это — аванс. И если ты и тут что-то выкинешь, следующий Новый год встретишь за учебниками. Понятно изъясняюсь?


Я снова кивнула, уже предвкушая вечер. Пусть под присмотром, пусть с условиями. Но это был шаг вперёд. И он был сделан, пока я сидела у него на коленях, чувствуя, как его сердце бьётся ровно и уверенно у меня под щекой. Он всё ещё был главным. Но иногда, казалось, он позволял мне быть чуть ближе, чем положено провинившейся. И в этом была своя, опасная прелесть.


Сидеть у него на коленях, чувствуя тепло его тела под моей щекой и тяжёлую, уверенную руку на пояснице, было и блаженством, и пыткой. Внутри всё трепетало от радости и накопившейся за день тоски. Я хотела его. Сейчас. Хотя бы просто поцеловать. Но трезвая часть мозга шептала: «Стас тут. Нельзя. Он и так всё видит».


И тогда я, не отрываясь от его шеи, буркнула в сторону брата:

— Стас, можешь выйти?


В гостиной повисла гробовая тишина. Потом я услышала, как Стас медленно выдохнул.

— Ты… ты совсем обнаглела, что ли? — его голос был полон такого неподдельного изумления, что мне стало стыдно, но желание было сильнее.

— Станислав, — мягко, но властно вступил Вадим, его рука на моей спине слегка сжалась, удерживая меня. — Она, кажется, переоценила свои привилегии. Или недооценила твоё присутствие.


Но я не унималась. Я повернула к Стасу лицо, полное наигранного, но от этого не менее искреннего страдания.

— Ну пожааалуйста, Стас… — заныла я, делая глаза, как у Бакса, когда он выпрашивает вкусняшку. — Мы… мы же весь день не виделись! Я соскучилась. Ну хоть пять минут наедине…


Стас посмотрел на меня, потом на Вадима, который сохранял каменное спокойствие, потом снова на меня. На его лице боролись раздражение, неловкость и… что-то вроде братской жалости.

— Боже… ладно. Пять минут. Потом я захожу. И чтобы… чтобы всё было прилично! — Он поднял палец, как будто это могло что-то изменить, и, громко топая, вышел из гостиной, демонстративно прикрыв за собой дверь.


Как только мы остались одни, Вадим нежно, но с лёгким предупреждающим щипком сжал мою попу.

— Багинская, — произнёс он низким, бархатным голосом прямо в ухо. — Что это за самодеятельность? Тебя что, не предупреждали, что выпрашивать приватные аудиенции при свидетелях — дурной тон?


Я не отвечала. Вместо этого я прижалась к нему всей грудью, обвила его шею руками и начала тереться о него, как кошка, которая нашла тёплое, любимое место. Я целовала его шею, вдыхала его запах, воркуя что-то нечленораздельное.

— Ну… можно же… я же правда соскучилась… Ты меня сегодня так напугал на паре, а потом уехал…

— Я тебя напугал? — он усмехнулся, его руки скользнули под мою футболку, ладони легли на голую кожу спины, и от их жара по всему телу побежали мурашки. — Ты сама себя довела до обморока. И, судя по всему, ничему не научилась.


Он позволял мне ластиться, сам отвечая на мои движения — его пальцы впивались в кожу, его губы скользили по моей шее, оставляя влажные следы. Он давал ласку. Но дозированно. Как лекарство. И когда я, опьянённая близостью, потянулась к его губам, чтобы слиться в настоящем поцелуе, он уклонился.


— М-м… — я заныла уже по-настоящему, от обиды и неудовлетворённого желания. — Вадим… ну поцелуй хоть… Ну пожалуйста…


— А за что? — спросил он спокойно, его глаза, тёмные и насмешливые, смотрели на моё разгорячённое лицо. — За то, что соврала про отдых? За то, что заставила меня отрываться от работы и ехать сюда? За то, что выставила своего брата идиотом? Поцелуй — это награда, солнышко. А ты сегодня только провинности копила.


— Я исправлюсь! — быстро пообещала я, пытаясь снова поймать его губы.

— Начинай исправлять с послушания. А послушание — это сидеть смирно и не выпрашивать то, чего тебе пока не положено, — его голос стал твёрже. Но руки его при этом не останавливались. Одна продолжала гладить спину, другая опустилась на бедро, тяжёлая и властная. Это была изощрённая пытка — получать физическое внимание, но быть лишённой самого главного, самого желанного знака его расположения. И от этого желание становилось только острее, почти болезненным.