— Всё в порядке? — спросил он, оглядывая мой вид.
— В полном, — сухо ответил Вадим, передавая ему мою руку, будто эстафетную палочку. — Она уставшая. И, кажется, немного перебрала. Уложи её.
Он наклонился, быстро, почти формально, поцеловал меня в макушку.
— Спокойной ночи, Саша.
И развернулся, чтобы уйти. Я стояла, вцепившись в косяк двери, и чувствовала, как внутри что-то рвётся.
— Как прошло? — спросил Стас, закрывая дверь, когда машина Вадима скрылась за поворотом.
И тут меня затрясло. Не от холода. От нахлынувших эмоций, от обиды, от тоски, которые алкоголь только усилил, сняв последние барьеры.
— Не… не до тебя, — выдохнула я, срываясь с места и направляясь на кухню.
Я швырнула клатч на стул, подошла к бару, открыла его и нащупала первую попавшуюся бутылку красного вина. Щелчок штопора, хлюпающий звук. Я поднесла горлышко ко рту и сделала длинный, жадный глоток прямо из бутылки. Вино обожгло горло.
— Что ты делаешь?! — Стас вошёл на кухню, его брови уползли под чёлку. — Саша, блять!
Он легко выхватил у меня бутылку, поставил её на стол с грохотом.
— Что случилось-то? Вы поссорились?
— Он меня НЕ ХОЧЕТ! — выкрикнула я, и голос мой сорвался на визгливую, пьяную истерику. Слёзы хлынули сами собой. — Понимаешь?! Он мог! Мог сто раз уже взять и трахнуть меня! А он… он даже поцеловать как следует не хочет! Целует в макушку, как папочка! Я ему намекаю, прошу, а он… он про какое-то слово говорит! Слово тебе дал! Какая разница?!
Я металась по кухне, размахивая руками.
— Я хочу его ласк! Хочу быть в его постели, а не слушать про то, какой он принципиальный! Он что, из железа что ли?! Или я… я ему не нравлюсь так?
— Саша, успокойся, — Стас попытался обнять меня, но я вырвалась, оттолкнув его.
— Не трогай меня! Ты на его стороне! Все на его стороне!
— Я не на стороне, я за здравый смысл! — повысил голос Стас, теряя терпение. — Да, он мог. С первого дня мог. Но он этого не делает! Потому что он не мальчишка, которому лишь бы трахнуть! Он бережёт тебя, чёрт возьми! Даже когда ты ведёшь себя как последняя… — он сдержался, — как упрямая дурочка! Он не тащит тебя в постель, потому что знает, что ты не готова ко всей этой… его взрослой жизни! Он пытается ввести тебя в неё постепенно, с умом! И да, он держит слово, данное мне! Это называется ответственность, Саша! Честь, если для тебя это слишком старое слово!
Его слова, сказанные с жаром и раздражением, врезались в моё пьяное сознание как нож.
— Он любит тебя! — почти крикнул Стас, схватив меня за плечи и заставляя смотреть на себя. — Не как игрушку, а по-настоящему! И если ты этого не видишь, если для тебя любовь — это только постель, то ты… ты самая последняя дура на свете! Он тебя уважает! Больше, чем ты сама себя!
— Уважает?! — крикнула я.
— Балда ты, Саша. Честное слово.
Я замерла, рыдая, глядя на разгневанное лицо брата. Его слова обжигали правдой, которую мне так не хотелось признавать. Мне хотелось простого — его прикосновений, его страсти. А он… он предлагал что-то гораздо более сложное. И в этой сложности, как пытался донести Стас, и была та самая, настоящая ценность. Но сейчас, пьяная и отвергнутая, я могла чувствовать только острую, детскую боль. Я выскользнула из его рук и, не говоря ни слова, побрела к лестнице, оставляя его стоять на кухне с бутылкой вина и тяжёлым вздохом.
Утро пришло с тяжёлым, липким похмельем — не от алкоголя, а от стыда. Он обволакивал всё внутри, как ядовитый туман. Я лежала, уставившись в потолок, и мысленно проигрывала вчерашний вечер. Истерика. Пьяная, слюнявая истерика перед собственным братом. И самое поганое — предметом обсуждения было… это. Почему её не трахают. «Браво, Багинская, — мысленно саркастически похлопала я сама себя. — До такого дна ты ещё не падала. Поздравляю».
Было стыдно настолько, что не хотелось выходить из комнаты. Встретить взгляд Стаса? Нет, спасибо. Я скорее выпрыгнула бы из окна. Всё это казалось каким-то диким, нелепым бредом. Я встала, открыла окно. Морозный воздух ворвался в комнату, но не прочистил голову. Я достала тонкую сигарету, прикурила. Дым, горький и знакомый, на секунду притупил остроту переживаний.
«Сегодня последний учебный день. Зачёт. И потом — десять дней свободы», — пыталась я себя мотивировать. Но даже мысль о каникулах не вызывала радости. Я собралась на автомате, выбрав тёмную, простую одежду, и выскользнула из дома, как партизан, минуя кухню, где, судя по запаху, был Стас. Даже Ксюше не написала. Не было сил притворяться, что всё в порядке.