Он медленно, не сводя с меня глаз, подошёл. Остановился в метре от стола.
— Багинская, — его голос был тихим, но разрезал тишину, как лезвие. — За мной.
Это не был вопрос. Не было даже намёка на просьбу. Я молча встала, чувствуя, как подкашиваются колени, и пошла за ним, не в силах ослушаться. Мы поднялись на лифте до самого верха, на огромную застеклённую террасу. Зимний ветер гудел за толстыми стёклами, но внутри было тихо и пусто. Он закрыл за нами дверь.
Развернувшись, он скрестил руки на груди. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, бурил меня.
— Хорошо, — начал он, отчеканивая слова. — Три вопроса, на которые я хочу услышать четкий ответ. Первый: какого лешего ты забыла в отделе аналитики, если твоё рабочее место — в двадцати метрах от моего?
Я сглотнула, опустив глаза.
— Мне… нужно было сосредоточиться. Там спокойнее. И тише..
— Врёшь, — отрезал он мгновенно, без тени сомнения. — В моём кабинете идеальная тишина. И ты это прекрасно знаешь. Ну допустим, в качестве бреда. Второй вопрос: — он шагнул ближе, и я невольно отпрянула, чувствуя исходящую от него волну холодного гнева. — Что с тобой? Почему ты бледная как полотно?
— Я… не выспалась, — прошептала я, и это была частичная правда, но звучала как жалкая отмазка.
— Не выспалась, — повторил он, и в его голосе прозвучало раздражение. — Ага. Переходим к главному. Третий вопрос: — он сделал паузу, и воздух на террасе стал таким густым, что его можно было резать. — Что это вчера была за истерика? И с какой стати ты решила, что я… не хочу тебя?
Последние слова он выговорил с особой, почти недоумевающей жёсткостью. Они впились в самое сердце.
Я открыла рот. Надо было что-то сказать. Объяснить. Но слова, которые я готовила всю дорогу, рассыпались в прах. Я пыталась их собрать, связать во что-то вразумительное, но из горла вырвался только сдавленный, бессильный звук. А потом — всё. Всё, что копилось сутки — стыд, обида, усталость, ощущение собственной ненужности и глупости — хлынуло наруоду. Я разрыдалась. Не тихо, а громко, надрывно, сотрясаясь всем телом, закрыв лицо руками. Это были слёзы полного поражения.
Вадим замер. На его лице, секунду назад бывшем маской строгости, промелькнуло что-то другое — шок, растерянность, а затем — чистая, неподдельная тревога. Он видел меня разной: дерзкой, злой, собранной, даже испуганной. Но такой — беспомощно рыдающей — никогда.
— Саша… — его голос резко изменился, сломавшись. Он сделал два быстрых шага вперёд. Его руки, ещё минуту назад скрещенные в барьере, осторожно обхватили мои плечи. — Тише… тише, маленькая, не надо…я рядом.
Но я не могла. Рыдания душили, выворачивали наизнанку. Тогда он притянул меня к себе, прижал мою голову к своей груди, обхватил так крепко, словно пытаясь своим телом остановить эту дрожь.
— Тише, — он говорил прямо мне в волосы, его рука гладила мою спину, снимая напряжение. — Солнце, пожалуйста..
Он держал меня, пока буря не начала стихать, пока рыдания не сменились тихими, прерывистыми всхлипами. Потом он мягко отстранил меня, всё ещё придерживая, и посмотрел в моё заплаканное, опухшее лицо. В его глазах не осталось и тени гнева. Была только глубокая, усталая боль и осознание.
— Прости меня, — прошептал он с трудом. — Это я довёл тебя до этого. Я забыл, что тебе всего восемнадцать. Что тебе нужны не только правила и задачи. Что тебе нужны… ласка. Внимание. Уверенность.
Он провёл большим пальцем по моей щеке, снимая слезу.
— Ты думаешь, я не хочу тебя? — его губы коснулись моего уха, и его шёпот был горячим и густым. — Я с ума схожу. Каждую ночь. Моё тело дрожит при одной мысли о том, как ты извиваешься подо мной. Как кричишь моё имя.
Он говорил это с такой искренней, обнажённой страстью, что у меня перехватило дыхание.
— Я мечтаю раздеть тебя. Не спеша. Ощутить каждую клеточку твоей кожи. Не как наказание. Как поклонение. — Его руки скользнули по моим бокам, сжимая. — Но я боюсь. Боюсь, что моя жажда тебя сожрёт. Что я не смогу остановиться. И сломаю тебя. Ту самую хрупкую, умную, дерзкую девочку, которая мне дороже всего на свете.
Он откинул мою голову назад, заставляя смотреть ему в глаза. В них горел настоящий, неконтролируемый огонь.
— Это не отсутствие желания, Саша. Это — попытка его обуздать. Ради тебя. Но, кажется, я перегнул палку. И заставил тебя сомневаться в самом главном.