К четырем часам утра праздник из общего веселья плавно перетек в теплую, хаотичную мужскую манифестацию дружбы. Мужская половина компании плотно оккупировала диван и барную стойку с виски. Стас, разомлевший и счастливый, Виталик, раскрасневшийся и улыбчивый, и Вадим. Особенно Вадим.
Я наблюдала за ним, затаив дыхание. Его железная самодисциплина, казалось, растворилась в янтарном напитке и атмосфере всеобщего братства. Он сидел, расстегнув верхние пуговицы рубашки, волосы слегка падали на лоб. И он не сводил с меня глаз. Но это были уже не привычные аналитические или властные взгляды. Это был жадный, открытый, пьяный интерес.
— Багинская, иди сюда, — позвал он хрипло, и когда я, смущенно улыбаясь, подошла, он без церемоний усадил меня к себе на колени. Его рука тут же скользнула под подол моего платья, ладонь горячо прижалась к моему бедру. Он прижался губами к моей шее, и его шепот был влажным, густым и откровенно пошлым: — Ты в этом бархате… сводишь меня с ума. Я весь вечер думал только о том, как снять его с тебя зубами.
Я залилась краской до корней волос, пытаясь отодвинуться, но он держал крепко.
— Вадим… все смотрят, — прошептала я.
— Пусть смотрят, — парировал он, его пальцы впились мне в кожу. — Пусть видят, какая у меня девчонка. Самая красивая. И скоро совсем моя.
Потом он громко, с непривычной для него бесшабашностью, присоединился к Стасу и Виталику, которые затянули какую-то старую студенческую песню. Они обнялись за плечи, качались в такт, и Вадим пел — низко, хрипло, сбиваясь на словах, но с такой искренней, пьяной радостью, что мое сердце сжималось от нежности и удивления. Я видела его таким впервые — раскрепощенным, беззащитным в своем веселье.
Пока мужчины самозабвенно орали вторую куплету, я подсела к Кате на свободный угол дивана и обняла ее так крепко, как только могла.
— Катюш, — сказала я ей прямо в ухо, чтобы перекричать «хор». — Спасибо. Спасибо, что сказала «да». Спасибо, что стала частью нашей… этой безумной семьи. Теперь у меня есть сестра. По-настоящему.
Она отодвинулась, посмотрела на меня, и ее глаза, уже блестящие от шампанского и счастья, наполнились слезами. Она не сказала ничего, только кивнула, снова прижалась ко мне, и я почувствовала, как по ее щеке скатывается слеза мне на плечо.
— Эй, народ! — вдруг крикнула Ксюха, указывая на Виталика, который мирно клевал носом, облокотившись на Стаса. — Мой профессор вот-вот рухнет! Да и вообще, пора сворачиваться. Поздравления приняты, любовь объявлена, пора и честь знать.
Все засмеялись, задвигались. Я подошла к Вадиму, который, оторвавшись от братских объятий, смотрел на меня томным, мутноватым взглядом. Я взяла его за руку.
— Пойдем, — мягко сказала я.
Он молча встал, немного покачиваясь, и позволил мне вести себя наверх, в мою комнату.
Как только дверь закрылась, он прижал меня к ней. Его поцелуй не был ни нежным, ни сдержанным. Он был глубоким, властным, пьяным и безумно страстным. В нем чувствовалась вся накопленная за вечер напряженность, вся та «пошлость», которую он себе позволял только на словах. Его язык, его руки, его тело — все требовало, владело, разжигало во мне ответный огонь. Я была уверена. Сейчас. Сейчас это случится. В пьяном угаре, в этой нежности и страсти — это будет идеально.
Мои руки потянулись к его поясу, дрожащими пальцами я начала расстегивать пряжку. Но его рука вдруг накрыла мою, остановив ее. Он оторвался от моих губ, его дыхание было тяжелым, горячим.
— Нет, Сашенька, — прошептал он хрипло, но с той самой, знакомой железной нотой в голосе, которая пробивалась даже сквозь хмель. — Не сейчас. Не так.
— Но… я хочу, — выдохнула я, пытаясь высвободить руку. — Я готова. Мы оба…
— Ты готова. А я… пьян, — он отвел мою руку в сторону и прижал ее к стене над моей головой, глядя мне в глаза. Его взгляд был мутным, но в глубине все еще горел осознанный огонь. — Я не возьму тебя в первый раз, когда мой разум затуманен, а тело не слушается как следует. Это должно быть… иначе. Я обещал тебе уверенность, а не пьяную поспешность.
Во мне боролись разочарование, стыд и какое-то дикое, новое чувство — благодарность за эту, даже в таком состоянии, жертвенную заботу. Он видел мою дрожь, мою готовность, и все равно сказал «нет». Ради меня.
— Но… — начала я снова.