От этих слов у меня перехватило дыхание. «Эпицентр». Это было сильнее «любви». Это было всеобъемлюще.
— Довольно, — выдохнула я. — И я… я схожу по тебе с ума. Иногда до паники. До ощущения, что я сейчас взорвусь от этого всего. И тогда… — я запнулась, зная, что сейчас скажу то, что перечеркнёт всю эту нежность.
— Тогда ты топишь эту панику в никотине, — закончил он за меня. Его голос потерял всю теплоту, стал ровным и холодным, как лёд на озере. — Чтобы заглушить то, что исходит от меня. Это твой способ убежать, когда становится «слишком».
Я кивнула, не в силах отрицать.
— Да. И мне… мне сейчас ужасно хочется курить. Не потому что плохо. А потому что слишком хорошо. Слишком интенсивно. Слишком… всё.
Воцарилась тяжёлая тишина. Он отставил бокал, сложил руки на груди. Его лицо стало непроницаемым.
— У тебя есть с собой сигареты? — спросил он с ледяной вежливостью.
Вопрос повис в морозном воздухе, острый, как лезвие. Я растерянно потянулась к карману куртки, где обычно лежала пачка, но наткнулась только на шарф.
— Нет, — пробормотала я. — Я… не взяла.
— Хорошо, — сказал он, и в этом одном слове прозвучало и одобрение, и железная воля. Он встал, подошёл ко мне, опустился на корточки перед моим креслом, чтобы быть на одном уровне. Его руки легли на подлокотники, заключая меня в ловушку из его присутствия. — Запомни раз и навсегда, Сашенька. Отныне, если тебе «слишком» — ты не убегаешь в дым. Ты приходишь ко мне. Ты говоришь мне: «Вадим, я схожу с ума, помоги». И я буду твоей отдушиной. Твоей паузой. Твоим якорем. Я заменю тебе эту дрянь. Во всех смыслах. Сигареты рядом со мной — табу. Рядом с тобой, которой теперь принадлежу я, — тем более. Поняла?
Он не повышал голос, но каждое слово било точно в цель. Это не был запрет из каприза. Это было правило новой, общей жизни. Жизни, где он брал на себя ответственность даже за мои способы сбежать.
Я смотрела в его тёмные, неумолимые глаза и кивала, чувствуя, как желание закурить растворяется под тяжестью его воли и… странной заботы, стоящей за этим ультиматумом.
— Поняла, — прошептала я.
— Хорошая девочка, — он мягко коснулся губами моего лба, и это было одновременно и наградой, и печатью.
Он вернулся в своё кресло. Мы снова сидели в тишине, но теперь она была другой — очищенной, прочной. Он пил вино, а я смотрела на звёзды, понимая, что его «навсегда» — это не кольцо и не признание при всех. Это вот эта терраса. Его свитер на мне. Его правила. Его обещание быть моим якорем. И, возможно, в этом, в его жёсткой, безоговорочной вовлечённости, и было больше любви, чем в любой красивой речи. Она была не сладкой, а стальной. И, кажется, именно такой мне и была нужна.
Спустя время, когда вино было допито, а звёзды стали казаться ближе, Вадим встал, слегка потянулся и протянул мне руку.
— Пойдём, холодно уже.
Я позволила ему поднять себя из кресла. В доме пахло деревом, камином и нашим общим теплом. Он помог мне снять куртку, потом снял свою, аккуратно повесив. Его движения были медленными, точными, как будто он разучивал новый, бытовой ритм нашей жизни здесь.
Он повернулся ко мне, положил руки мне на плечи. Его глаза под светом торшера казались тёмными и уставшими, но в них всё ещё горели тлеющие угли той самой страсти.
— Спать? — спросил он просто, без намёка. Просто констатация логичного конца дня.
Я покачала головой, и это было движение не просто «нет», а «ни в коем случае».
— Нет, — сказала я тихо, но твёрдо. — Не хочу. Я не хочу тратить ни минуты на сон, пока ты здесь, со мной. Пока мы здесь. — Я сделала шаг ближе, положила ладони ему на грудь, чувствуя под футболкой твёрдые мышцы и спокойный ритм сердца. — Сон крадёт время. А когда эти три дня закончатся… всё вернется. Ты уедешь к себе. Я останусь дома. Я не смогу вот так просто прижаться к тебе, когда мне захочется. Не смогу проснуться и сразу увидеть тебя. Это… как будто тебя дадут попробовать самую вкусную конфету в мире, а потом скажут, что больше никогда.
Он слушал, не перебивая, его лицо оставалось серьёзным. Потом уголки его губ дрогнули, и появилась та самая, редкая, смягчающая всё улыбка. Он обнял меня, прижал к себе, и его подбородок упёрся в макушку.
— Глупышка, — прошептал он в мои волосы. — Ничего не закончится. Обстоятельства изменятся, да. Но то, что между нами — оно уже случилось. Его нельзя «вернуть». Мы не станем другими людьми, когда переступим порог этого дома. Просто… придётся искать другие способы. А спать… придётся в любом случае. Даже если ты будешь бодрствовать все три дня, рано или поздно твой организм откажется. И тогда ты проспишь всё то время, которое пыталась сэкономить.