Выбрать главу

— Вадим, — тихо сказала я, касаясь его щеки. Он вздрогнул и обернулся. — Если ты волнуешься… включи телефон. Позвони в офис. Убедись, что там всё в порядке. Я не обижусь.


Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом медленно покачал головой.

— Нет. Это слишком ценно, — он обнял меня за плечи, притянул ближе. — Это время. Ты. Эта тишина. Никакой телефон не стоит того, чтобы прерывать это. Пусть мир там подождёт. Он не рухнет без меня за два дня. А если и рухнет… — он усмехнулся, но в усмешке было мало веселья, — значит, я плохо выстроил систему. Но я не позволю работе украсть у меня эти моменты. Не сейчас.


Его слова были твёрдыми, но я видела тень сомнения в его глазах. Чтобы развеять её и свою собственную тревогу за него, я решила сменить атмосферу.


— Ну, если работа не хочет тебя украсть, — начала я, вставая и делая вид, что рассматриваю сосну, — может, я попробую? Украсть твоё внимание… более прямым способом?


Он поднял бровь, следил за мной взглядом.

— Например?

— Например… — я повернулась к нему спиной, слегка прогнулась, поправляя невидимую складку на куртке, прекрасно зная, как это выглядит в обтягивающих джинсах. — Я могу рассказывать тебе, что у меня под этой курткой… совсем не тёплый свитер. А то самое бельё. Которое тебе так… понравилось утром. И что после той пробежки по кухне оно всё ещё немножко влажное.


Он не двинулся с места, но его взгляд стал тяжёлым, как свинец.

— Багинская, ты играешь с огнём.

— Ой, правда? — я обернулась, притворно удивлённая. — А я думала, это ты утром играл со… столовыми приборами. Или это было что-то другое?


Он медленно встал. Его движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая пружина. Он подошёл ко мне, заставляя отступать, пока моя спина не упёрлась в ствол старой сосны. Он поставил руки по бокам от моей головы, заключив в клетку из своего тела и дерева.

— Ещё одна такая пошлая шутка, — сказал он тихо, почти ласково, но в его глазах бушевала гроза, — и я возьму тебя прямо здесь. Об ветки и снег. Не смотря на то, что тут может быть минус десять. Не смотря на то, что ты будешь кричать так, что разбудишь всех медведей в округе. И мы оба будем потом отогреваться в купели очень, очень долго. Это то, чего ты добиваешься?


Его слова, произнесённые низким, хриплым шепотом прямо у моего уха, заставили сжаться всё внутри. От страха? Нет. От дикого, всепоглощающего желания. Я чувствовала его возбуждение, упирающееся в моё бедро. Видела голод в его глазах. Он не блефовал.


Я облизнула внезапно пересохшие губы и, собрав остатки наглости, прошептала:

— А если… это не шутка? А просто… вопрос?


Он замер. Потом коротко, почти жёстко рассмеялся.

— Тогда, Багинская, ты — самое опасное и самое сладкое искушение в моей жизни. И у тебя есть ровно пять секунд, чтобы начать бежать к дому, если ты не готова к последствиям своего вопроса. Пять… четыре…


Я не побежала. Я приподнялась на цыпочках и прижалась губами к его губам, глухо проговорив в поцелуе:

— Ноль.


Мой шёпот «ноль» стал спусковым крючком. Его поцелуй, который начался как ответ, мгновенно перерос в нечто иное – в неистовое, хищное поглощение. В нём не было ни капли прежней нежности, только голое, нетерпеливое желание, вырвавшееся на волю после долгого сдерживания. Его язык властно проник в мой рот, а руки, сильные и быстрые, впились в полы моей куртки и стащили её с плеч. Холодный воздух обжёг кожу через тонкий свитер, но было не до него.


Он оторвался от моих губ, его дыхание было тяжёлым, прерывистым.

— Наглая, безумная девчонка, — прошептал он хрипло, его пальцы уже расстёгивали мой пояс. — Ты сама этого хотела.


Джинсы соскользнули с моих бёдер, запутавшись у щиколоток. Его руки скользнули под свитер, срывая с меня лифчик. Грудь встретила морозный воздух, соски моментально затвердели, и от этого двойственного ощущения – холода снаружи и жара, идущего от него изнутри – у меня перехватило дыхание. Он прижался губами к одной груди, засасывая сосок в горячий рот, в то время как его пальцы рвано, без прелюдий, стащили с меня стринги. Ткань порвалась с тихим звуком.


— Вадим… холодно… — вырвалось у меня, но это был стон, а не протест.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Согрею, — буркнул он, и его собственные пальцы потянулись к молнии на штанах. Он высвободил себя – твёрдого, готового, почти болезненно напряжённого. — Будешь помнить этот лес, и этот холод, и меня в тебе до конца своих дней.