Я кивнула, чувствуя, как комок в горле рассасывается под действием его слов.
— Понятно.
— И чтобы раз и навсегда закрыть этот вопрос с оценками, — он откинулся, и в его глазах блеснула знакомая решимость, — с завтрашнего дня начинаем дополнительные занятия. Только физика. Никаких лесных отвлечений. Пока не выйдем на твёрдую пятёрку. Это будет мой личный ответ… всем сомневающимся.
Я застонала, но в душе расцвела. Это был не упрёк, а план. Его способ всё расставить по местам. И в этом было больше любви и поддержки, чем в миллионе пустых утешений.
После тяжёлой темы с Лизой атмосфера в купели снова стала спокойной, но теперь она была наполнена другим, более взрослым любопытством. Я перебирала в голове всё, что знала о нём: блестящий бизнесмен, строгий преподаватель, безумный любовник. Но это было словно верхушка айсберга. Мне захотелось заглянуть глубже, под лёд.
Я перевернулась в воде, чтобы сесть лицом к нему, положив руки ему на плечи. Вода плескалась между нашими телами.
— А ты… — начала я, слегка смущаясь от своего внезапного интереса к таким серьёзным темам. — Как ты вообще относишься к детям? Ну, в перспективе, конечно. Не сейчас же!
Он приподнял одну бровь, и в его глазах появилась та самая, насмешливая искорка.
— Багинская, мы только два дня как перешли к практике, а ты уже о демографии задумалась? Не слишком ли стремительно? — он ущипнул меня за бок под водой, заставив вздрогнуть.
— Не стремительно! Просто интересно! — отбилась я, но покраснела. — Хочу знать твоё мнение. Гипотетически.
Он задумался, откинув голову на край купели. Звёзды отражались в его глазах.
— Гипотетически… — повторил он. — Дети — это логическое продолжение серьёзных отношений. Не развлечение и не способ удержать партнёра. Это следующий уровень ответственности. Когда ты уверен в партнёре на все двести процентов и сам готов к такому формату жизни. — Он посмотрел на меня. — Это должен быть осознанный шаг двух взрослых людей, а не порыв или случайность. Поэтому «когда»… не раньше, чем я буду уверен, что могу дать этому ребёнку всё: время, заботу, стабильность и пример. И не раньше, чем его мама закончит университет и твёрдо встанет на ноги. Минимум лет через пять. Может, семь.
Его ответ был таким… вадимовским. Чётким, взвешенным, лишённым сантиментов, но от этого ещё более надёжным. В нём не было «ой, как мило, пупсики», а был конкретный план. И слово «мама» в его устах, отнесённое ко мне в будущем, заставило сердце ёкнуть.
— Понятно, — кивнула я, стараясь сохранить серьёзность. — А… а с родителями? Ты редко о них говоришь. Они… где?
Вопрос, казалось, на секунду остудил воду вокруг нас. Лёгкая тень скользнула по его лицу.
— Мамы нет, — сказал он просто, без пафоса. — Она умерла, когда мне было два года. Я её не помню. Совсем. Только по фотографиям.
— Ой, Вадим, прости… — я потянулась, чтобы прикоснуться к его щеке, но он поймал мою руку и поцеловал ладонь, показывая, что всё в порядке.
— Ничего страшного. Это факт жизни. Отец… отец жив. Занимается бизнесом. После смерти матери он ушёл с головой в работу, чтобы не сойти с ума, наверное. А потом женился снова. На итальянке. Сейчас живут под Римом.
— И вы… общаетесь?
— Формально. Раз в несколько месяцев созваниваемся. Он спрашивает о делах компании, я отчитываюсь. Он доволен. Иногда присылает открытку на Новый год. Видимся раз в год-два, когда он приезжает в Москву по делам. Отношения… ровные. Не тёплые, не ледяные. Деловые. Он хороший стратег, я многому у него научился. Но отцом в полном смысле… он не был. Няньки, гувернёры, потом пансион, университет. Так что, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья, — в плане семьи я, можно сказать, собрал себя сам. Братьев и сестёр, соответственно, тоже нет.
Он говорил об этом так спокойно, как будто рассказывал историю постороннего человека. Но в этой отстранённости я уловила ту самую глубокую, застарелую боль одиночества. Он вырос без мягкости, без безусловной материнской любви, без отцовского плеча. Он построил себя из гранита и стали, чтобы выжить. И теперь его «ровные, деловые» отношения с миром были его броней.
Мне вдруг безумно захотелось пробить эту броню. Не чтобы ранить, а чтобы согреть.
— Значит, ты сам себе и мама, и папа, и брат, — сказала я тихо, обнимая его за шею и прижимаясь лбом к его.
— Получается, что так, — он обнял меня за талию. — Не жалей меня, Багинская. Это сделало меня тем, кто я есть. И, кажется, тебя это… устраивает.