Его слова были не просто обещанием. Они были планом. Стратегией по замене одной зависимости на другую. На него. И это было опасно, безумно и невероятно соблазнительно.
— Это звучит как манипуляция, — прошептала я, но уже оборачиваясь к нему, ища его губы.
— Это и есть манипуляция, — признался он, не отводя взгляда. Его глаза в свете пламени горели решимостью и той самой, тёмной страстью. — Самая честная. Я манипулирую тобой ради твоего же блага. Чтобы ты была жива, здорова и ждала меня. Согласна?
Он не спрашивал, верю ли я ему. Он спрашивал, готова ли я принять его правила этой игры. Его способ заботы, который был жёстким, властным и безоговорочным.
Я посмотрела на него — на этого сложного, закрытого, страшного и бесконечно дорогого мужчину, который брал на себя ответственность даже за мои способы скучать по нему. И кивнула.
— Согласна.
Только тогда он позволил себе по-настоящему поцеловать меня. И в этом поцелуе была не только страсть, но и печать договора. Нового, странного, нашего договора, где он был и причиной моего беспокойства, и единственным разрешённым лекарством от него.
Его поцелуй оборвался, но руки продолжали держать меня у себя на коленях. Он отстранился, чтобы посмотреть мне в лицо, и его выражение было не гневным, а устало-серьёзным. Именно это было хуже всего.
— Что касается сигарет, Саша, — начал он, и его голос был низким, ровным, без повышения тона. В нём не было манипуляции, только холодная, утомлённая констатация факта. — Я уже всё сказал. Объяснял, почему это плохо. Запрещал, потому что не хочу видеть, как ты травишь себя. И что я вижу? Ты снова тянешься к ним при первой же возможности. Когда тебе сложно, когда я не рядом. Это не решение. Это слабость. И мне, честно говоря, надоело повторять одно и то же. Надоело бороться с твоим безразличием к собственному здоровью.
Его слова, сказанные так спокойно, обожгли сильнее крика. Это было не горячее возмущение, а ледяное разочарование. Оно проникало под кожу и щемило где-то глубоко.
— Я же не каждый день! — попыталась я оправдаться, но голос звучал слабо даже в моих ушах. — И сегодня вообще не курила! За что ты сейчас наезжаешь?
— Не «наезжаю», — поправил он, и в его глазах мелькнула усталая досада. — Я пытаюсь до тебя достучаться. И вижу, что ты не слышишь. Ты просто ждешь, когда я успокоюсь и отстану. Как ребенок, который думает, что если переждать грозу, то можно будет снова делать то, что запрещено.
Обида и злость закипели во мне. Он говорил со мной, как с несмышлёнышем. Я попыталась вырваться, но его руки были как тиски.
— Да отстань ты! — вырвалось у меня, голос срывался. — Я взрослый человек, сама решаю, что мне делать! Ты не мой отец!
— Нет, я не твой отец, — согласился он, и его взгляд стал ещё тяжелее. — Я твой мужчина. И мне не всё равно. И если ты думаешь, что твоё «взрослое» решение — это травить себя, то у нас, выходит, разные представления о будущем.
Это было ударом ниже пояса. Он связал мою глупую привычку с нашими общими планами. И в его усталой, серьёзной интонации не было и тени блефа. Он говорил начистоту. И от этого становилось страшно. Страшно его потерять из-за пачки сигарет.
Внутри меня бушевала буря — стыд, злость, страх. Я хотела кричать, спорить, доказывать. Но я посмотрела в его глаза — холодные, уставшие, полные непреклонной решимости. И поняла: слова сейчас бесполезны. Логика, крики, оправдания — всё разобьётся об эту стену. Нужно было говорить на том языке, который он не мог проигнорировать. На языке действий. На языке тела, которое принадлежало ему.
Я перестала сопротивляться. Вся злость ушла, сменившись странной, ледяной решимостью. Я медленно, не отрывая от него взгляда, сползла с его колен на мягкий ковёр. Я устроилась между его расставленных ног. Он смотрел сверху, его брови сошлись в лёгком, настороженном недоумении.