Он замолчал на полуслове. Его взгляд стал тяжёлым.
— Что ты делаешь?
— Ничего, Вадим Юрьевич, — невинно ответила я, водя пальцем по строке в учебнике. — Просто неудобно сижу. Продолжайте, пожалуйста. Вы говорили о проекциях сил на ось X…
Моя ступня поднялась выше, к его колену, затем начала плавное движение по внутренней стороне его бедра. Он отстранился, и его лицо стало каменным. Но я видела, как дрогнула мышца на его челюсти.
— Перестань. Сейчас же. И открой учебник на странице 45.
— А что на странице 45? — не унималась я, обводя взглядом его торс. — Задачи на расчёт… напряжения? О, это как раз про нас. Очень наглядно.
— Саша, последнее предупреждение, — его голос стал тише, но от этого только опаснее.
— Что вы мне сделаете, Вадим Юрьевич? — я притворно зажмурилась. — Поставите двойку? Вызовете маму? Ой, подождите, это уже кто-то сделал…
Это была низость. Я сама это поняла, как только слова слетели с губ. Но было поздно. В его глазах вспыхнула не просто злость, а холодная, беспощадная ярость. И не из-за провокации, а из-за того, что я припомнила ему его косвенную вину в той истории.
Он не сказал ни слова. В одно мгновение его руки подхватили меня под коленями и за талию, и он, встав во весь рост, перекинул меня через своё колено. Положение было унизительным и неожиданным: я висела вниз головой, упираясь руками в пол, а моя задница, прикрытая тонкими шортами, оказалась на самом виду.
— Вадим! Что ты… — я попыталась вырваться, но его левая рука железной хваткой легла мне на спину, прижимая к его ноге.
— Молчи, — отрезал он. Его правая рука тяжело и звучно опустилась на мою левую ягодицу. Шлепок прозвучал на всю тихую комнату, обжигая кожу даже через ткань. — Раз ты ведёшь себя как капризный, непослушный ребёнок, — шлепок на правую ягодицу, — то и обращаться с тобой буду соответствующим образом. Возможно, — ещё один шлепок, уже сильнее, — так информация будет усваиваться лучше. Каждый раз, когда ты съехидничаешь вместо того, чтобы слушать, — удар, — ты будешь получать по заслугам. Понятно?
Стыд, ярость и дикое, предательское возбуждение смешались во мне в один клубок. Я пыталась вывернуться, но он держал невероятно сильно.
— Я тебя ненавижу! Выпусти!
— Ошибаешься, — последовал очередной, методичный шлепок, от которого по коже побежал жар. — Ты меня хочешь. Даже сейчас. Особенно сейчас. Ты всю эту клоунаду затеяла именно для этого. Чтобы меня вывести. Чтобы я перестал быть твоим преподавателем и стал твоим мужчиной. Что ж, поздравляю, Багинская. Ты добилась своего.
Он не шлёпал её уже с прежней силой, а скорее водил ладонью по уже горящей коже, и эти прикосновения были не наказанием, а чем-то гораздо более двусмысленным. Его пальцы зацепили край моих шорт, потянули их вниз, обнажая кожу.
— Но урок, — прошептал он, и его голос стал густым, хриплым от нарастающего желания, — мы всё же закончим. Только немного… изменим формат. Будем изучать не теоретическую, а прикладную физику. Например, — его пальцы скользнули между моих оголённых ягодиц, — зависимость твоего возбуждения от приложенного мною… усилия.
Я застонала, уже не в силах притворяться злой или обиженной. Он победил. Как всегда. Перевернул мою наглую провокацию в свою пользу, превратив наказание в прелюдию. И я, разложенная у него на коленях с голой задницей, поняла, что снова проиграла. И что этот проигрыш был слаще любой победы.
Казалось, я победила. После отшлёпывания его руки смягчились, ладонь скользила по обожжённой коже уже не как орудие наказания, а как обещание. Он пересадил меня к себе на колени лицом от себя, так что моя спина прижалась к его твёрдой груди, а мои ноги он грубо раздвинул своими коленями. Его дыхание было горячим у меня над ухом.
— Ну что, непослушная ученица, — прошептал он, и его пальцы без прелюдий, уверенно и властно, нашли меня под тонкой тканью шорт. Они не ласкали, а словно изучали, оценивали. — Видишь, как твоё тело откликается? Влажное, горячее, готовое. Всё вопреки твоим капризам.
Я не могла ответить. Я могла только откинуть голову ему на плечо, когда его пальцы, точные и безжалостные, начали работать. Он трогал мой клитор не с нежностью, а с какой-то хирургической, целеустремлённой настойчивостью. Нажим был идеальным, ритм — неумолимым. Это не было любовью. Это была демонстрация силы. Он знал каждую точку, каждый нюанс моей физиологии и использовал это, чтобы за считанные минуты вознести меня к самой грани.