— То есть вы… босс? — уточнила я, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги уже по другой причине.
— Можно и так сказать, — он усмехнулся. — Пугает?
— Скорее впечатляет, — честно призналась я.
Мне было интересно его слушать. Он рассказывал о проектах, о сложностях, о том, как теоретическая физика сталкивается с суровой практикой. Но еще интереснее было просто на него смотреть. Я следила за тем, как он жестикулирует, как меняется выражение его лица, когда он говорит о чем-то увлеченно.
И он, черт возьми, замечал мои взгляды! Он ловил мои глаза и отвешивал какую-нибудь шутку.
— Что, Багинская, в моем профиле ищешь вдохновение для решения интегралов? — говорил он.
Или:
— Если бы ты с таким же рвением смотрела в учебник, ты бы уже Нобелевскую премию получила.
Я отшучивалась, краснела и снова погружалась в работу, чувствуя себя одновременно и глупо, и невероятно счастливо.
Спустя два часа я объявила: «Я все».
Он снова подошел и сел рядом, взяв мою тетрадь. Начал проверять. Он что-то говорил, что-то объяснял, но я уже почти не воспринимала слова. Я ловила каждую секунду этой близости. Я вдыхала его аромат — не парфюм, а просто запах чистого мужского тела, кожи и чего-то еще, неуловимого, что сводило с ума. Я разглядывала его руки — длинные пальцы, удерживающие ручку, аккуратные ногти. Я изучала его лицо — тени от ресниц, небольшую усталость вокруг глаз.
Я так увлеклась этим исследованием, что поняла: он говорит со мной, а я вместо внятного ответа просто смотрю на него, как загипнотизированная.
Он замолчал. Повернулся ко мне. Его взгляд стал серьезным, пронзительным. Он отложил ручку и задал прямой вопрос, без иронии, без шуток:
— Багинская, что происходит?
И в тишине его кабинета этот вопрос прозвучал громче любого ядерного взрыва. Мой мозг, обычно такой проворный в оправданиях и остроумных ответах, напрочь отказался работать. Вопрос висел в воздухе, тяжелый и прямой, как гильотина. «Что происходит?» — спрашивал он. А что, собственно, могло случиться, когда твой университетский препод, который вдруг оказался боссом атомного холдинга, сидит в полуметре от тебя, а твое сердце колотится так, будто пытается вырваться из грудной клетки и устроить ему серенаду под окном?
Я открыла рот, чтобы сказать что-то блестящее и уклончивое, вроде «просто пытаюсь понять принцип Паули в применении к вашему выражению лица», но вместо этого выдавила жалкое:
— Я… я просто немного устала. От физики.
Вадим приподнял бровь. Эта его чертова бровь была отдельным разумным существом, специализирующимся на разоблачении моей лжи.
— Устала? — он откинулся на спинку стула, и его взгляд скользнул по моей тетради. — А судя по почерку в последних задачах, у тебя открылось второе дыхание. Буквы пляшут, как будто ты решала их под кайфом. И, что характерно, все верно.
О, нет. Он заметил. Он заметил, что первые задачи я выводила с каллиграфическим усердием отличницы, а последние — это был нервный, летящий почерк человека, который пытается справиться с собственными гормонами, а не с интегралами.
— Может, это не второе дыхание, а паника? — рискнула я пошутить, чувствуя, как горит все лицо.
Он рассмеялся, коротко и тихо. Этот звук делал с моим позвоночником то же самое, что ток высокого напряжения.
— Багинская, вы — самый странный и непредсказуемый студент на моем потоке. Вы либо смотрите на меня так, будто я собираюсь вас съесть, либо решаете задачи уровня третьего курса с таким азартом, будто это кроссворд в желтой прессе.
Внезапно его взгляд стал серьезнее. Он перевел его на мои руки, сжимающие край стула так, что кости побелели.
— Я вас пугаю? — спросил он уже без тени иронии.
Этот вопрос застал меня врасплох. Я задумалась. Боялась ли я его? Нет. Я боялась себя. Боялась этого вихря внутри, который он так легко поднимал одной улыбкой. Боялась сделать что-то глупое и безвозвратное.
— Нет, — выдохнула я честно. — Вы не пугаете. Вы… сбиваете с толку.
— Хорошо, — он кивнул, как будто это был самый разумный ответ из всех возможных. — Это уже что-то. Значит, я имею дело не с запуганной второкурсницей, а с человеком, который способен признаться в собственном замешательстве. Это дорогого стоит.
Он снова взял мою тетрадь и поставил внизу галочку с каким-то иероглифом, похожим на его подпись.
— На сегодня свободна. Отработка засчитана. И, пожалуй, даже с перевыполнением плана.