— Хм. Дурацкая… — он почесал подбородок. — Научиться профессионально играть на укулеле.
— На на на на чём?! — Виталик фыркнул пивом.
— На укулеле! Маленькая такая гавайская гитара. — Стас сделал серьёзное лицо. — Представляю, сижу я в зале заседаний совета директоров, все серьёзные, а я достаю укулеле и начинаю наигрывать «В лесу родилась ёлочка». Это же мощно.
Все захохотали. Картина была сюрреалистичной.
— Мечта одобрена! — провозгласила Ксюша. — Теперь твоя очередь спрашивать.
Стас перевёл взгляд на Виталика, и в его глазах зажёгся огонёк.
— Виталик. Ну, ты понял. Правда или действие?
— Давай действие! — не раздумывая, выпалил Виталик.
— О, смельчак! — Стас ухмыльнулся. — Отлично. Твое действие… Спой нам песню, стоя на балконе на трибуне из стула. Громко. Чтобы, желательно, соседи услышали.
Катя ахнула, Ксюша завизжала от восторга. Виталик лишь вздохнул с преувеличенной скорбью.
— Обрекли, блин, на позор. Ладно! Ксю, давай стул!
Через минуту Виталик, стоя на шатком офисном кресле на застеклённом балконе, на весь микрорайон (как ему, вероятно, казалось) орал хриплым голосом куплет из «Чёрного бумера». Из соседнего балкона действительно кто-то высунулся, но, увидев весёлую компанию, лишь махнул рукой. Виталик, раскрасневшийся и счастливый, вернулся героем.
Игра закрутилась. Катю заставили станцевать лезгинку под зажигательную музыку из телефона. Ксюша на «правду» призналась, что в школе подложила жабу в портфель самовлюблённому однокласснику. Смех стоял стеной.
Саша ловила этот момент, этот хохот, эти искренние, немного глупые улыбки. Она смотрела на Стаса, который хохотал, запрокинув голову, на Катю, прижавшуюся к нему, на Виталика, обнимающего за плечи Ксюшу, которая что-то кричала, размахивая руками. Да, это была её семья. И в этот миг ей было абсолютно, безоговорочно тепло и хорошо. Даже тоска по Вадиму стала тихим, тёплым угольком где-то глубоко внутри, а не ледяным камнем на сердце. Она была здесь. И она была счастлива.
Было без пятнадцати час, когда черная BMW Стаса бесшумно подкатила к дому. Саша, слегка уставшая от вина и смеха, но с приятной теплотой внутри, первой выпорхнула из машины. В прихожей на них, виляя хвостом-пропеллером, набросился Бакс. Саша рассеянно потрепала его по рыжим ушам и, сняв обувь, почти побежала наверх.
«Дома», — отправила она короткое сообщение Вадиму и, не дожидаясь ответа, скрылась в ванной. Теплые струи душа смыли остатки дня – запах вина, табачный дымок от чужих сигарет, навязчивые мелодии из игры. Она вытерлась, натянула мягкую пижаму с енотами и плюхнулась в кровать.
Телефон на тумбочке тихо вибрировал. Одно сообщение.
Вадим: Умничка. Доброй ночи, Сашенька.
Просто. Без смайлов. Но от этих слов по телу разлилось такое же тепло, как от душа. Она улыбнулась в подушку, положила телефон экраном вниз и закрыла глаза.
Но сон не шел. Бакс, тосковавший по хозяйке, запрыгнул на кровать, развернулся три раза и улегся ей прямо на живот, тяжелым, теплым, успокаивающим грузом. Саша обняла его, уткнувшись носом в шелковистую шерсть на его загривке, и стала методично гладить. Дыхание пса было ровным. Ее мысли – нет.
Она ворочалась. Подушка становилась то горячей, то неудобной. Через час безуспешных попыток она сдалась, взяла телефон. Свет экрана резанул глаза в темноте. Она бесцельно листала ленту соцсетей: чьи-то ужины, мемы, бессмысленные сторис. Скука и внутреннее беспокойство только нарастали. Она снова выключила телефон, зажмурилась.
Тишина стала давить. Не внешняя – за окном было тихо, – а внутренняя. Какая-то звенящая, неудовлетворенная пустота. Тогда она надела беспроводные наушники, включила любимый плейлист – что-то меланхоличное, с мощными фортепианными партиями. И вот тогда, под первый же удар клавиш в композиции, внутри что-то ёкнуло. Не ностальгия. Не грусть. А жгучее, почти физическое желание.
Садиться за рояль.
Пальцы сами собой сжались, воспроизводя на воображаемой поверхности знакомые аппликатуры. Она вспомнила то чувство полного контроля и полной отдачи, когда в новогоднюю ночь ее пальцы бежали по клавишам, а в зале стояла благоговейная тишина. И его взгляд. Вадим, отклонившийся на спинку стула, смотрел не на инструмент, а на нее. Взгляд был тяжелым, оценивающим, но в самой его глубине горела искра чистого, безоговорочного восхищения. Это был мощнейший катализатор. Тогда, в суматохе праздника и новых чувств, она не осознала, как сильно соскучилась по этому – по диалогу с инструментом.