Сейчас пальцы буквально чесались. Спуститься вниз. Сесть за черный полированный «Бехштейн» в гостиной. Но сейчас… Четыре часа утра. Стас и Катя спят. Это было бы верхом эгоизма и безумия.
«Нельзя», – сказала она себе твердо. И, чтобы обмануть желание, встала с кровати, зажгла настольную лампу и достала с верхней полки шкафа старую, потрепанную тетрадь в синем переплете. «Ноты. 7 класс». Она села на ковер, прислонившись спиной к кровати, и открыла тетрадь. Пожелтевшие страницы, знакомый почерк преподавательницы, пометки карандашом: «динамика!», «легато!». Она стала бегло просматривать, шепотом напевая мелодии, водила пальцами по коленке, повторяя забытые тексты песен из репертуара. «Алла Пугачева – «Миллион алых роз», Чайковский – «Времена года» (Октябрь), что-то из современных аранжировок…
Это только подлило масла в огонь. Через час желание превратилось в навязчивую идею, в физический зуд в кончиках пальцев. Разум уже проигрывал. Логика («спи», «не мешай», «это безумие») тихо сдала позиции перед мощным, иррациональным порывом души.
Тихо, как вор, она спустилась по лестнице на первый этаж. Дом спал, погруженный в густую, бархатную темноту. Она не включила свет. Уличный фонарь бросал в окна длинные, причудливые тени. На ощупь она прошла на кухню, поставила кипятить воду в чайнике и засыпала в чашку тройную порцию растворимого кофе. Горький, обжигающий напиток ударил в голову, прочищая последние остатки сна.
С чашкой в руках она подошла к роялю. Крышка была закрыта. Она поставила чашку на пол, приподняла тяжелую крышку и мягко откинула ее, обнажив ряд черно-белых клавиш, слабо отсвечивающих в полумраке.
Она села на табурет, положила пальцы на клавиши. Сначала это были просто касания. Едва слышные, робкие, как пробуждение. Она играла гаммы, арпеджио – скучные, технические упражнения, чтобы «размять» и инструмент, и себя. Звук был приглушенным, пианиссимо, он растворялся в темноте, не нарушая тишины, а лишь окрашивая ее.
Потом пальцы сами нашли знакомую последовательность. Не громче, но увереннее. Левая рука задала гипнотический, повторяющийся бас из четырех нот. Правая вывела над ним чистую, печальную, бесконечно узнаваемую мелодию. «Одно и тоже»… Iowa.
Она начала петь. Сначала тихо, вполголоса, почти шепотом, как будто боялась спугнуть хрупкое настроение.
«Зачем нам быть такими сильными?
Наверно, это просто привычка...»
Голос был немного скрипучим от ночи и неиспользования, но чистым. С каждым тактом она погружалась в музыку глубже. Тело расслаблялось, плечи расправлялись. Третий куплет она пела уже громче, а когда подошла к кульминации, к тому самому пронзительному, отчаянному припеву, внутри что-то перещелкнуло.
Контроль был сброшен.
Она вдавила педаль, и правая рука обрушилась на клавиши со всей силой, которую могли дать её пальцы. Звук грохнул, как ударная волна, заполнив темную гостиную, пополз по лестнице наверх. И её голос сорвался с цепей – хриплый, мощный, полный непонятной даже ей самой тоски и освобождения:
«ОДНО И ТО ЖЕ!
ОДНО И ТО ЖЕ!
ОДНО И ТО ЖЕ-Е-Е!»
Она не слышала ничего, кроме музыки внутри себя. Не видела ничего, кроме смутных очертаний клавиш под своими пальцами. Она была катарсисом.
---
Наверху, в спальне, Стас вздрогнул и сел на кровати, как от толчка током.
— Что за черт?! — пробурчал он, с трудом фокусируясь. Катя вскрикнула и прижалась к нему.
— Это… это взрыв?
— Это наша Саша сошла с ума, — с ледяной яростью прошипел Стас, понимая, что происходит. Он натянул спортивные штаны и, как был, босиком, выскочил из комнаты. Катя, запахивая халат, поспешила за ним.
Они застыли на лестнице, наблюдая сцену, достойную психоделического триллера. В темноте, освещенная лишь призрачным светом уличного фонаря, сидела Саша. Спина ее была прямая, волосы растрепаны, плечи напряжены в такт мощным аккордам. И из нее лился этот дикий, неистовый вокал, сотрясая стены.
Стас, красный от ярости и недосыпа, спустился вниз и щелкнул выключателем. Люстра вспыхнула, ослепительно ярко, выхватывая из мрака рояль, разбросанные подушки и фигуру Саши, которая даже не моргнула.
— САША! — заревел он, перекрывая последние аккорды. — У ТЕБЯ С ГОЛОВОЙ ВСЁ В ПОРЯДКЕ?! КАКОГО ХРЕНА ТЫ ГОРЛАНИШЬ В ПЯТЬ ЧАСОВ УТРА?! ТЫ ОПОХМЕЛИТЬСЯ РЕШИЛА ИЛИ У ТЕБЯ КРИЗИС СРЕДНЕГО ВОЗРАСТА В 18 ЛЕТ?!
Саша закончила песню на мощном, затяжном аккорде. Звук медленно растворился в теперь уже освещенной комнате. Она медленно опустила руки на колени и повернула голову к брату. В ее глазах не было ни смущения, ни раскаяния. Только отрешенная ясность и следы какого-то внутреннего шторма.