— Что? — спросила она, как будто он прервал ее за чтением книги.
— «Что»? — Стас попытался скопировать ее тон, но получился лишь хриплый визг. — Ты посмотри на время! Люди спят! Мы спали!
Катя, уже спустившись, осторожно подошла и села на край большого кожаного кресла, не сводя с Саши взгляда, полного не столько злости, сколько глубокой озадаченности.
— Сашенька… что случилось? — спросила она тихо, почти по-матерински. — Что-то произошло? С Вадимом? С тобой?
Саша медленно покачала головой, откинув волосы со лба.
— Нет. Ничего. Просто захотелось.
— ЗАХОТЕЛОСЬ? — Стас ахнул, будто ему показали физическую формулу вечного двигателя. — Захотелось в ПЯТЬ УТРА устроить сольный концерт по мотивам нервного срыва?! Саш, будь человеком, а не эгоистичной принцессой! Иди спать! И нам дай поспать, ради всего святого! Завтра, вернее, УЖЕ СЕГОДНЯ у меня в десять совещание!
Катя встала и подошла к Стасу, положив ему руку на грудь, стараясь его успокоить.
— Стас, тише. Она просто… творческая личность. Ночью вдохновение пришло.
— Вдохновение приходит к кофе и блокноту, а не к роялю в пять утра! — проворчал он, но уже немного сбавил тон, поддавшись уговорам Кати. — Ладно. Иди спать. Всё.
Он повернулся, чтобы идти наверх, тяжело дыша. Катя потянула его за руку.
Но Саша, вместо того чтобы смириться, тихо, но отчетливо сказала:
— Я буду тише.
Стас замер на ступеньке. Медленно обернулся. Его взгляд выражал такую смесь неверия, ярости и бессилия, что Катя чуть не рассмеялась, но вовремя сдержалась.
— Ты… что? — спросил он ледяным тоном.
— Я сказала, буду играть тише, — повторила Саша совершенно спокойно, уже поворачиваясь обратно к клавишам. — Не мешайте.
И прежде чем Стас успел издать новый вопль, ее пальцы снова коснулись клавиш. На этот раз – тихо, снова пианиссимо, но мелодия была той же самой, настойчивой и гипнотической. Это было не извинение. Это была чистой воды провокация.
Стас открыл рот, но Катя, уже почти смеясь от абсурдности ситуации, решительно взяла его под руку и потащила наверх.
— Всё, всё, пусть играет. Она не в себе, но в безобидном смысле. У нее катарсис. Пойдем, закроем дверь, возьми беруши, — шептала она, подталкивая его по лестнице.
Стас, бормоча что-то непечатное про «артистических натур» и «ночной террор», позволил себя увести. Последнее, что он видел, оборачиваясь наверху лестницы, – это силуэт сестры в луже света от люстры, сгорбленный над роялем, из которого лилась теперь уже приглушенная, но не менее настойчивая, как навязчивая идея, мелодия. Он с грохотом закрыл дверь спальни.
А внизу Саша, краем глаза увидев, что они ушли, позволила себе легкую, едва уловимую улыбку. И продолжила играть. Уже для себя. Уже тихо. Но играть. Потому что это было единственное, что могло унять тот странный, жгучий зов внутри, который даже Вадима голос в телефоне успокоить не смог.
Тишина после их ухода продержалась минут десять. Потом я снова услышала шаги наверху — тяжелые, нервные. И приглушенные голоса. Катин — умоляющий, Стаса — бульдожий, злой. Мне было всё равно. Я уже перешла к чему-то лиричному и меланхоличному, играла тихо, для себя, уткнувшись лбом в крышку рояля. Потом шаги стихли. Наверное, сдались.
Как же я ошибалась.
Следующее, что я услышала — это стремительный топот по лестнице. Быстро, зло, два шага за раз. Я даже не обернулась. Пусть стоит, пусть смотрит. Но он не стал просто смотреть.
Из-за моего плеча резко метнулась рука и с силой дернула крышку рояля вниз! Я едва успела отдернуть пальцы — тяжелое полированное дерево с глухим, зловещим ЩЕЛЧКОМ захлопнулось в миллиметрах от кончиков. Сердце вжалось в пятки, а потом выпрыгнуло в горло вместе с криком.
— Ты что, совсем больной?! — взвизгнула я, отскакивая от инструмента, как ошпаренная. Глаза горели от ярости и испуга.
Стас стоял, тяжело дыша, но на его лице была не просто бешенство. Это была злобная, торжествующая ухмылка человека, который придумал гениальную пакость.
— Зато ты у нас здоровая, — прошипел он с фальшивым слащавым ужасом. — На всю голову. Держи. Твоя… ответственность.
И он сунул мне в руки свой телефон. На ярком экране горел таймер вызова и короткое имя: ВАДИМ.
Всё внутри во мне оборвалось и провалилось в ледяную бездну. Он позвонил ЕМУ. В пятом часу утра. Это было настолько низко, настолько по-братски жестоко и так по-стасовски остроумно, что у меня на секунду перехватило дыхание. Я уставилась на трубку, как кролик на удава.