— Бери, говорю! — рявкнул Стас, тыча пальцем в экран.
Дрожащей рукой я поднесла телефон к уху.
— Алло? — мой голос прозвучал тоненько и виновато.
---
А всё началось наверху, в спальне.
Стас метался по кровати, зарываясь головой в подушку каждый раз, когда в моей игре нарастала динамика, и особенно на припевах. Наконец, он сел, как пружина.
— Всё. Щас я устрою этой Рахманиной концерт, который она не забудет, — прорычал он в темноту.
— Стасик, нет, прошу тебя, — тут же зашептала Катя, хватая его за руку. — Не иди, не ругайся снова. Она просто… выплескивает что-то. Утром всё обсудим.
— Утром мне на совещание! А она мне всю нервную систему уже в клочья изорвала! — Он вырвал руку. Идея вломиться и орать снова казалась бесполезной. Он это уже пробовал. И тогда в его бессонной, взвинченной голове созрел план. Идеальный и злой. Он схватил со столика телефон.
— Что ты делаешь? — испуганно спросила Катя, приподнимаясь на локте.
Стас не ответил. Его лицо в синем свете экрана озарила хитрая, зловещая улыбка. Он нашел номер и нажал вызов.
— Ты кому… О боже, ты ему звонишь? Стас, нельзя! Он, может, спит!
— Тем лучше, — фыркнул Стас. — Пусть помучается тоже. Он её «аксиома», пусть теперь разбирается с её «ночными импровизациями».
Трубку взяли на третьем гудке. Голос Вадима был собранным, без следов сна, только легкая, едва уловимая напряженность в самом первом слове:
— Стас? Что случилось?
Стас чуть не рассмеялся от злорадства.
— Привет. Со мной ничего. А вот с твоей аксиомой — вопросы. Жива, здорова. Ну, как сказать… психически нездорова. Она тут устроила ночной джаз-фестиваль. Нас уже разбудила, теперь, видимо, готовит сольник до утра. Решил, что страдать должны солидарно. Послушай, — он с торжеством ткнул кнопку громкой связи и направил телефон в закрытую дверь спальни, откуда доносились приглушенные, но упорные звуки рояля.
В трубке на секунду повисла тишина. Потом Вадим… слегка рассмеялся. Коротко, тихо, но это был несомненно смех.
— Дай ей трубку, — сказал он просто. Без «пожалуйста», без вопросов. Как констатацию факта.
— Сейчас организую, — с мрачным удовольствием ответил Стас. — Наслаждайся, пока можешь. — Он выключил громкую связь и, не слушая возражений Кати, выскользнул из комнаты. Дальше было то, что было: лестница, крышка рояля, мой взвизг и телефон, засунутый мне в дрожащую руку.
---
А теперь телефон был у моего уха, и его голос, прозвучавший после небольшой паузы, обжег меня спокойствием.
— Сашенька.
Я не могла вымолвить ни слова.
— Стас сообщает о творческом кризисе в ночное время, — продолжил он. Его тон был ровным, но в самой глубине, в едва уловимой интонации, сквозило что-то… любопытствующее? Нет, скорее, оценивающее. — Объясни ситуацию. Что вдохновляет в пятом часу утра?
Тишина в трубке длилась ровно столько, чтобы я успела мысленно перебрать все худшие варианты: ледяной разнос, убийственное «что это было, Багинская?», молчаливое вешание трубки. Но Вадим заговорил, и от его тона у меня мурашки пробежали по спине. Не от страха. От чего-то более странного.
— Сашенька, — сказал он так тихо, так ласково, словно будил меня среди дня. — Не молчи, скажи, пожалуйста, что там у тебя происходит?
Это была не просто ласковость. Это была та самая, сахарная, предгрозовая тишина. Я видела Стаса краем глаза. Он, услышав этот тон, замер с таким выражением лица, будто наблюдал за тигром, который только что ласково помурлыкал перед прыжком.
— Я… я просто захотелось поиграть, — пролепетала я, чувствуя себя полной дурой. Стас, не выдержав, приложил ладони к щекам и изобразил шокированное «о-ё-ёй», беззвучно шевеля губами.
— Просто… поиграть, — повторил Вадим. Его голос был все таким же шелковистым, но в нем что-то дрогнуло. Будто где-то внутри него лопнула тончайшая струна терпения. Я услышала, как он медленно выдохнул в трубку. — Саша. Сейчас… — он сделал крошечную паузу, и я мысленно представила, как он смотрит на часы, — … без двадцати пять утра. В пять утра… захотелось поиграть?
— Да, — пискнула я, цепляясь за эту нелепую отговорку как утопающий за соломинку. — Просто вдохновение… нахлынуло.
— Нахлынуло, — он снова повторил за мной. И с каждым его повторением ласковый шелк в его голосе истончался, обнажая холодную, твердую сталь подкладки. — Нахлынуло. Ночью. На фоне полного благополучия и тишины.Надолго ли это? Или нам стоит готовиться к ночным серенадам на регулярной основе? — В его голосе зазвучала та самая, лекционная, слегка саркастичная нотка, которую он использовал на парах, когда кто-то говорил чушь.