— Доброе утро, — его голос, низкий и чёткий, прокатился по аудитории, заставляя вздрогнуть даже самых сонных. — Надеюсь, каникулы не стёрли из памяти основы термодинамики. Проверим это.
Он начал лекцию. Говорил ясно, структурированно, без лишних слов. Его тембр, который вчера шептал мне «Сашенька», сейчас буравил мозг сложными формулами и определениями. Я пыталась концентрироваться. Честно. Я смотрела на доску, где его уверенная рука выводила символы, и видела не лямбды и сигмы, а его пальцы на моей коже. Я слушала про изохорный процесс и слышала его сдержанный смех в телефонной трубке. Это был ад. Прекрасный, сладкий, невыносимый ад.
— Теперь — срез, — объявил он, закончив краткий экскурс. — Пятнадцать минут. Варианты на партах.
На стол полетели листки. Я взяла свой, уставилась в него. Задачи были на пройденную до каникул тему. Я знала это. Голова знала. Но между знанием и способностью это изложить стояла плотная стена из его образа, его запаха, его голоса. Я сжала ручку так, что костяшки побелели, и попыталась вникнуть в первую задачу. Цифры плясали перед глазами. В голове гудело: «Просто студентка Багинская. Точка».
Пятнадцать минут пролетели мгновенно. Он собрал работы. Просматривая их на ходу, он делал пометки в своём планшете. Потом поднял взгляд. И этот взгляд, холодный и оценивающий, снова остановился на мне. Моё сердце замерло.
— Багинская, — произнёс он, и мой позвоночник выпрямился сам по себе. — Вы готовы отвечать у доски? Задача номер три.
Я медленно поднялась. Ноги были ватными. Ксюша с сочувствием посмотрела на меня. Я вышла к доске, взяла мел. На листочке у меня были какие-то обрывочные мысли, но связного решения не вышло.
— Н-нужно начать с записи условия, — выдавила я, обращаясь к доске, чтобы не видеть его.
— Это само собой разумеется, — сухо заметил он, стоя у своего стола, скрестив руки. — Переходите к сути.
Я попыталась. Написала первую формулу. Потом вторую. Потом запуталась в преобразованиях. Мел скрипел, выводя неверные равенства.
— Вы перепутали знак, — раздался его голос сзади. Он подошёл ближе, но не ко мне, а к доске. Его присутствие в метре от меня ощущалось, как нахождение рядом с реактором. — Здесь должен быть минус. Исправьте.
Я исправила. Продолжила. Снова ошиблась.
— Багинская, вы вообще читали условие? — в его голосе впервые прозвучало раздражение. Лёгкое, но леденящее. — У вас получается, что КПД двигателя больше единицы. Это вечный двигатель. Вы его изобрели, пока все отдыхали?
В классе кто-то сдержанно хихикнул. Мне стало жарко и унизительно.
— Я... я запуталась, — пробормотала я.
— Это очевидно, — отрезал он. Его терпение лопнуло. Он резким движением взял у меня из рук мел. Наши пальцы не соприкоснулись. — Садитесь. К доске — Смирнов. Продемонстрируйте, как это решается без фантастических допущений.
Я побрела на своё место, опустив голову. Он, не глядя на меня, аккуратно поставил в журнале против моей фамилии жирную двойку. Красную, как мой стыд.
Я сидела, уставившись в парту, пока Алексей Смирнов бойко и правильно решал задачу. Я понимала каждый его шаг. Просто не смогла. И Вадим был прав. И он предупреждал. Но от этого горький комок обиды в горле не становился меньше. Обиды на себя. И на него — чуть-чуть. За то, что он смог так безупречно сыграть эту роль. За то, что для всех в этой аудитории я была просто глупой студенткой Багинской, которая не выучила урок. И никто не знал, что этой ночью он звал меня «Сашенькой» и говорил, что соскучился. Это знание не помогало. Оно лишь ранило сильнее.
Оставшиеся пары прошли как в густом тумане. Я механически переписывала что-то с доски, кивала, но мозг отказывался воспринимать информацию. Его образ в дверном проёме, его ледяной взгляд и эта злополучная двойка в журнале — всё это крутилось в голове на бесконечной петле. А поверх этого наваливалась физическая усталость. Два часа сна давали о себе знать так нагло, что веки налились свинцом и сами собой слипались. Я пыталась сопротивляться — щипала себя за руку, пила ледяную воду, но моё тело, пережившее ночную музыкальную революцию, требовало своё.
На паре по механике я проиграла. Мелодичный, монотонный голос преподавателя о законах Ньютона стал лучшей колыбельной. Я положила голову на сложенные на парте руки... и провалилась в тёплый, густой мрак.