Меня растормошил резкий толчок в бок.
— Эй, спящая красавица! Все разошлись, — над ухом прозвучал голос Ксюши. Я моргнула, с трудом фокусируясь на её хитрой физиономии. В аудитории было пусто.
— Что, ночь-то прошла бурно? — она села рядом, сверкая глазами. — Или это пост-праздничный синдром в особо тяжёлой форме?
Я с трудом поднялась, протерев лицо ладонями.
— Да, если бы... Бурно — это громко петь в пять утра, пока брат не позвонил твоему боссу, — проворчала я, собирая вещи.
— О! История обрастает деталями! — Ксюха аж подпрыгнула. — Рассказывай!
— Ничего рассказывать. Я играла, Стас позвонил Вадиму, Вадим приказал спать. Всё.
— Романтика, — с пафосом вздохнула Ксюша. — Он даже по ночам тобой командует. Это мощно. Ну что, идём обедать? Я знаю новую шаурмячную, порции — как для витязей!
Мысли о шаурме вызвали лёгкую тошноту. У меня в животе всё ещё бушевал коктейль из кофе, стыда и предвкушения.
— Не, Ксюх, я не могу. Мне на работу.
Её глаза округлились.
— А, точно. В холдинг, к нему. — Она свистнула. — Ну, удачи, солдат. Держись там. И если что — пиши SOS. Я с Виталиком нагряну с кавалерией.
Я улыбнулась, поблагодарила и вышла из корпуса. Свежий воздух немного прояснил голову, но не унял трепет. Страшно? Ещё как. Интересно? Невероятно. Что он скажет? Как будет смотреть? Сможет ли он разделить «Вадима» и «Вадима Юрьевича» здесь, в его крепости?
Дорога в такси пролетела незаметно. Я вышла у знакомого зеркального небоскрёба. Вхожу. Охранник на ресепшене почти незаметно кивает. Лифт. Зеркальные стены показывают мне чуть помятое, бледное лицо с тёмными кругами под глазами. «Отлично, Багинская, просто шикарно», — мысленно ёрничаю я.
Поднимаюсь на нужный этаж. Двери лифта открываются в просторный, стильный холл. Сотрудники, проходя мимо, встречаются со мной глазами и почти хором, с уважительной интонацией, произносят: «Александра Андреевна». Я киваю в ответ, стараясь сохранять деловой, чуть отстранённый вид, которому научилась здесь за считанные дни. Это странное чувство — в 18 лет быть «Александрой Андреевной» для людей в костюмах, которые старше тебя на двадцать лет.
И вот она — секретарская стойка Анны. Сейчас её улыбка, когда она меня видит, — это образец профессиональной вежливости, за которой читается лёгкая, хорошо скрываемая опаска.
— Александра Андреевна, добрый день, — говорит она, прежде чем я успеваю что-то сказать.
— Анна, — просто киваю я в ответ и, не замедляя шага, прохожу мимо к массивной двери кабинета Вадима.
Мой кабинет. Наш кабинет. Я не стучусь. Он разрешил. Берусь за ручку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и вхожу.
Пространство, выполненное в тёмных тонах дерева и стали, поглощает меня. За массивным столом сидит он. Не преподаватель. Босс. Он изучает что-то на мониторе, на лице — сосредоточенное, слегка напряжённое выражение. На звук открывающейся двери он поднимает взгляд.
И вот он. Этот взгляд. Не ледяной, как в университете. И не тёплый, как в телефоне ночью. Это оценивающий, проницательный, деловой взгляд руководителя. Он скользит по мне с ног до головы, и я чувствую, будто меня просканировали. Он видит и помятый свитер, и следы недосыпа под глазами, и, кажется, даже остатки школьного мела на пальцах.
Он откидывается на спинку кресла, и уголок его губ слегка подрагивает.
— Багинская, — произносит он. Голос нейтральный, но в нём нет той аудиторной строгости. Здесь, за закрытой дверью, он другой. — Вы выглядите так, будто провели ночь не в постели, а на баррикадах. Или за роялем.
Я закрываю за собой дверь, и звук щелчка как будто отсекает внешний мир. Здесь свои правила.
— Может, и то, и другое, — отвечаю я, позволяя себе лёгкую улыбку, и направляюсь к своему столу.
— «Может»? — он поднимает бровь. — Станислав был более чем точен в своих описаниях. Я, кстати, до сих пор слышу ля-минор в ушах.
Я сбрасываю рюкзак на свой стул и поворачиваюсь к нему, облокачиваясь о спинку.
— Жалоба от жильцов поступила? — спрашиваю я, стараясь, чтобы в голосе звучала та же лёгкая, игривая нота.
— Пока нет. Но я рассматриваю возможность выставить счёт за моральный ущерб и потерю продуктивности моего будущего шурина, — он говорит серьёзно, но в его глазах — тот самый, редкий, едва уловимый огонёк. Огонёк, который я видела только наедине с собой. — Он был не в себе сегодня утром. Угрожал отнести рояль на помойку.