Адреналин гнал меня дальше. Самое тяжёлое — кровать. Массивная, деревянная. Я уперлась в её спинку и со всей силы толкнула. Она содрогнулась и с душераздирающим, скрипучим ВИИИЗЖЖОМ сдвинулась на пару сантиметров по полу. Звук в ночной тишине был подобен взрыву.
Я собралась с силами для нового толчка, когда дверь в мою комнату распахнулась с такой силой, что ударилась об стену.
На пороге стоял Стас. В одних боксёрских шортах, с взъерошенными волосами и глазами, в которых плескалась чистейшая, неразбавленная ярость бессонницы. Его взгляд метнулся от меня, красной и взъерошенной, к сдвинутому столу, горе вещей на полу и к полусдвинутой кровати.
— САША! — его рёв мог бы разбудить соседей через три улицы. — У ТЕБЯ СОВЕСТЬ ЕСТЬ?! ИЛИ ЕЁ ВМЕСТЕ С РАЗУМОМ ВЧЕРА ВЫНЕСЛИ?! ВТОРУЮ НОЧЬ ПОДРЯД! Что на этот раз? Перформанс «Безумная мебельщица»?! Ты в курсе, что завтра, то есть УЖЕ СЕГОДНЯ, у людей РАБОЧИЙ ДЕНЬ?!
Я перевела дух, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.
— Не могу спать, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно на фоне его воплей. — В таких условиях. Всё стоит черт пойми как. Нарушена геометрия пространства. Это давит на психику.
Он уставился на меня, как на говорящего мутанта из плохого фантастического фильма.
— Нарушена… геометрия… — он повторял за мной, словно пробуя на вкус каждое слово и находя его отвратительным. — Саша, у тебя нарушена геометрия ЧЕРЕПА! Там явно угол сбит! Кто тебя так? Можешь объяснить НОРМАЛЬНЫМ языком, ЧТО ТЫ ТВОРИШЬ?
— Я делаю перестановку, — просто сказала я. — Мне нужно, чтобы всё было на своих местах.
— На своих местах у нас в этом доме — это ТЫ В КРОВАТИ И МОЛЧИШЬ В ТРЯПОЧКУ! — прошипел он, делая шаг вперёд. — Немедленно прекрати этот цирк и ложись спать! Или я щас позвоню не твоему боссу, а в скорую, пусть тебе укол укропа сделают для успокоения!
— Ты не понимаешь, — вздохнула я, пожимая плечами. И, отвернувшись от него, снова уперлась в кровать. — Это необходимо для моего психологического комфорта.
Стас издал звук, средний между хрипом и стоном. Видимо, поняв, что крики не работают, он попытался взять измором.
— Послушай, сестрёнка, — его голос стал фальшиво-увещевающим. — Давай утром. С первыми лучами солнца. Я сам, клянусь, передвину тебе всё, что захочешь. Да хоть унитаз в центр гостиной поставлю! Но ДАЙ ПОСПАТЬ!
Я остановилась, обдумывая его предложение. Потом кивнула в сторону ножек кровати.
— Хорошо. Тогда помоги мне её сейчас передвинуть вот сюда, к стене. И на сегодня хватит.
Наступила тишина. Та самая, звенящая тишина перед взрывом. Лицо Стаса стало пунцовым.
— Ты… — он начал тихо, и каждый слог был как удар молотка по наковальне. — Ты. Серьёзно. Сейчас. Просишь. МЕНЯ. Помочь. Передвинуть. КРОВАТЬ? После того как ты ДВЕ НОЧИ ПОДРЯД терроризируешь весь дом своими концертами и ремонтами?! У тебя вообще есть хоть капля такта? Хоть грамм понимания, что ты не одна на этой планете?!
Я смотрела на него своим новым, спокойным, «взрослым» взглядом.
— Так ты поможешь или нет? А то я сама, но будет долго и шумно.
Это было последней каплей. В Стасе что-то оборвалось.
— НЕТ, ЧЁРТ ПОБЕРИ, Я НЕ ПОМОГУ! — заорал он так, что, кажется, с потолка посыпалась штукатурка. — Я ПОЙДУ И ВЫКИНУ ЭТУ ПРОКЛЯТУЮ КРОВАТЬ В ОКНО! А ПОТОМ ТВОЙ СТОЛ! А ПОТОМ ТЕБЯ САМУ! ИГРАЙ СВОЮ МУЗЫКУ НА УЛИЦЕ, НА МОРОЗЕ! МОЖЕТ, ОТМОРОЗИШЬ ТО, ЧТО У ТЕБЯ ЗАМЕСТО МОЗГОВ! СПАТЬ! НЕМЕДЛЕННО! ИЛИ КЛЯНУСЬ, Я РАЗБУЖУ КАТЮ, И МЫ ВДВОЁМ ПРИВЯЖЕМ ТЕБЯ РЕМНЯМИ К ИЗГОЛОВЬЮ!
Он тяжело дышал, стоя в дверях, сжав кулаки. Я увидела в его глазах не просто злость. Я увидела искреннюю, почти животную усталость и беспомощность. Он действительно не понимал, что со мной происходит. И я, честно говоря, тоже.
Я молча развернулась, подошла к горе вещей, подобрала с пола подушку и одеяло и, не сказав больше ни слова, вышла из комнаты. Я прошла мимо остолбеневшего Стаса, спустилась в гостиную и устроилась на диване, накрывшись с головой одеялом.
Через минуту я услышала, как его дверь наверху захлопнулась с таким звуком, будто там взорвалась бомба.
Я лежала в темноте, глядя на потолок. Геометрия пространства в гостиной тоже была ужасна. Но бороться с ней уже не было сил. Только тяга к музыке внутри по-прежнему ныла, как незаживающая рана.
Лежать было невозможно. Каждая неровность дивана, каждый намёк на пыль в луче уличного фонаря за окном, каждый невидимый беспорядок давил на сознание, как тяжёлый пресс. Хаос. Он был повсюду. Он витал в воздухе, оседал на мебели, смотрел на меня с каждого угла. Как они тут дышат? Как спят?