Его тон не оставлял пространства для манёвра. Но Саша, разозлённая, униженная и загнанная в угол, нашла в себе силы встать. Однако она не сделала шаг к нему.
— Я не могу поехать с тобой, — сказала она, и её голос прозвучал подчёркнуто логично, как будто она обсуждала рабочий момент. — У меня внизу моя машина. Не оставлять же её здесь на ночь.
Вадим обернулся к ней уже у двери. Его взгляд был таким острым, что, казалось, мог разрезать стекло.
— Идёшь. За мной. Точка.
Он вышел, даже не проверив, идёт ли она за ним. Он был уверен. И, стиснув зубы, Саша последовала. Она собрала свои вещи, выключила свет и пошла по тёмному коридору к лифту, где он ждал, уставившись на индикатор этажей.
Всю дорогу до подземного паркинга они молчали. Молчали и в лифте, и пока шли к его чёрному внедорожнику. Саша села на пассажирское сиденье, глядя в своё боковое окно. Вадим завёл двигатель, и машина с рычанием вырвалась на ночную улицу.
Напряжение в салоне было таким густым, что им можно было резать ножом. Он ехал быстрее обычного, резко перестраиваясь. Проехав так минут десять, он неожиданно свернул в тихий переулок у набережной, резко затормозил и заглушил двигатель. В тишине было слышно только её учащённое дыхание и далёкий гул города.
Вадим медленно повернулся к ней в кресле. В свете уличного фонаря его профиль казался жёстким, как у статуи.
— Что происходит? — спросил он. Просто, но так, что от этих слов по спине пробежали мурашки.
Саша обернулась к нему. В её глазах горели усталость и вызов.
— А что происходит? — парировала она.
Он сделал глубокий, шумный вдох, сдерживая порыв. Видно было, как напряглась его челюсть.
— Хорошо. По порядку. — Его голос стал методичным, как на разборе полётов. — Первое. Почему ты вчера вечером не написала? Мы договаривались на отчёт.
— Я уснула, — честно сказала Саша.
— Уснула, — он повторил с ядовитой усмешкой. — Понятно. Ночами спать надо, Багинская. А не ремонтно-строительными работами заниматься. Тогда и днём спать не будет хотеться.
Саша промолчала, стиснув зубы. Он продолжал, его тон становился всё холоднее и жёстче.
— Второе. Почему тебя не было сегодня на парах? На моей паре, в частности. И, судя по всему, на остальных тоже.
— У меня была работа! С восьми утра! — вырвалось у неё, и в голосе прозвучала оправдательная нота.
— Не перебивай меня, — отрезал он ледяным тоном. — Я, будучи главой этого холдинга, нахожу время, чтобы читать лекции. Потому что это — моя профессиональная обязанность и репутация. А ты, студентка второго курса, работу, которая НИКУДА НЕ ДЕНЕТСЯ, ставишь выше учёбы? Почему мне снова нужно поднимать этот вопрос, если мы уже всё обсудили и договорились о приоритетах?
Саша хотела взорваться. Хотела кричать, что эта работа для неё — всё, что это её шанс, что Березин — чудовище, а эти чертежи… Но она увидела его лицо. Это было не лицо возлюбленного. Это было лицо начальника, руководителя холдинга, который видит, как сотрудник (да ещё и близкий человек) нарушает базовые договорённости. Она сглотнула ком в горле.
— Я не прогуливала, я… — начала она.
— Пропустила пары без уважительной причины. Это прогул, — безжалостно констатировал он. — И это не обсуждается. Завтра в восемь утра у тебя пара по физике. В десять — по экономике у Виталика. И так далее. Работа начинается ПОСЛЕ. После пар. И никак иначе.
Он наклонился чуть ближе, и его слова прозвучали как приговор:
— Ещё один подобный «прогул» — и я тебя уволю. Без сожалений. И Березину будет отдано соответствующее распоряжение. Он в курсе твоего учебного графика. И если бы ты была на парах, как положено, он не имел бы права требовать от тебя присутствия с восьми утра в рабочий день. Так что все твои сегодняшние страдания — на твоей же совести. Поняла?
Слова «я тебя уволю» повисли в воздухе, как пощёчина. Они были сказаны без эмоций, чисто деловым тоном, но от этого били больнее. Он смотрел на неё, ожидая ответа. Не оправданий, не слёз. Подтверждения, что правила игры усвоены раз и навсегда.
Внутри у Саши всё обвалилось. Гордость, злость, упрямство — всё рухнуло под тяжестью его железной логики и той абсолютной, неоспоримой власти, которую он сейчас демонстрировал. Он был прав. И в этом была самая горькая пилюля.
— Поняла, — тихо, почти шёпотом, выдохнула она, опуская глаза.
Он ещё несколько секунд смотрел на её опущенную голову, потом резко развернулся, завёл машину и выехал на главную дорогу. Остаток пути они снова проделали в гнетущем, полном невысказанных обид и усталости молчании.