Чёрный внедорожник резко, почти агрессивно, припарковался у знакомого дома. Двигатель заглох, но тяжёлое напряжение в салоне не рассеялось. Оно стало только плотнее, гуще. Вадим не двигался, сидя за рулём и глядя вперёд непроницаемым взглядом. Его злость была не взрывной, а тлеющей, холодной, и это было страшнее.
Саша сидела, не шелохнувшись, чувствуя, как усталость и обида каменеют внутри. Она ждала. Ждала окончания этого суда. Когда тишина затянулась невыносимо, она первая нарушила её. Голос её был тихим, но абсолютно ровным, без дрожи.
— Это всё, что ты хотел мне сказать?
Он медленно повернул к ней голову. В свете уличного фонаря его лицо казалось вырезанным изо льда.
— Нет, — произнёс он отчётливо, растягивая слово. — Не всё, Саша. Совсем не всё.
Он сделал паузу, давая ей прочувствовать тяжесть этих слов.
— Во-первых, за машину. Я не давал никакого распоряжения Стасу. Ты проигнорировала наше с ним общее решение. Ты поставила его в неловкое положение и проявила полное неуважение к договорённостям.
— Мне нужно было на работу, — просто сказала она, но это прозвучало не как оправдание, а как констатация.
— Нужно было — обсудить. Со мной. А не манипулировать братом. — Его тон был беспощаден. — Во-вторых, — его взгляд упал на её запястье, будто прожигая ткань свитера, — это. Ты сделала необдуманное, спонтанное тату. И, я уверен, надеялась, что я не замечу. Или не стану акцентировать внимание.
Саша не стала ни отрицать, ни объяснять значение слова «respiro». Она просто слушала, глядя в пространство перед собой. В её глазах не было ни слёз, ни вспышки гнева. Была какая-то ледяная, отстранённая усталость. Всё, что он говорил, было правдой. Горькой, неудобной, но правдой.
Когда он закончил и снова уставился вперёд, ожидая, видимо, её ответа, слёз или хотя бы попытки защиты, она произнесла совершенно спокойно, почти деловым тоном:
— Если это всё, Вадим Юрьевич, я пойду. Завтра буду на вашей паре.
Она не ждала разрешения, ответа или прощального слова. Она взяла свою сумку, отщёлкнула замок ремня безопасности, открыла дверь и вышла. Холодный ночной воздух ударил в лицо. Она не обернулась, не хлопнула дверью — закрыла её с тихим, но чётким щелчком.
Вадим остался сидеть в машине. Он не повернул головы, чтобы посмотреть ей вслед. Его руки всё так же сжимали руль, суставы побелели. Всё в его позе говорило о сдержанной ярости и… возможно, о каком-то глухом, неприятном удивлении. Он ожидал бунта, истерики, спора. Он получил ледяное, почти профессиональное «я вас услышала» и уход. Это было не поражение. Это было что-то другое. Что-то, что заставило его почувствовать себя не правым ментором, а… просто человеком, который только что вывалил на любимую девушку ушат упрёков и был ею вежливо отправлен в ночь.
Саша же шагала к воротам, не ощущая под ногами земли. Внутри была пустота. Та самая, после которой, кажется, уже не будет ни боли, ни злости. Только тихий, решительный холод. И надпись на запястье, которая в свете фонаря казалась сейчас не символом свободы, а скорее, печатью на всех тех сложных, взрослых решениях, которые приходится принимать одной. Даже если самый важный человек в твоей жизни в этот момент сидит в машине и считает тебя неразумным ребёнком.
Дверь закрылась за ней с глухим, одиноким щелчком. В прихожей было темно и непривычно тихо. Даже Бакса не было на привычном месте у двери, чтобы встретить её радостным вилянием хвоста. Тишина давила на уши, звенела в них после гулкого гула двигателя и его ледяных слов.
«Видимо, гуляют», — мелькнула мысль, лишённая всякого интереса. Катя, Стас, пес — всё это казалось сейчас частью какого-то другого, далёкого и благополучного мира, к которому у неё нет пропуска.
Она не пошла наверх. Ноги сами подкосились, и она медленно сползла по прохладной стене прихожей на пол. Спина упиралась в шероховатые обои, взгляд, пустой и несфокусированный, уставился в противоположную стену. Внутри была такая же абсолютная, вымороженная пустота. Ни злости, ни слёз, ни даже усталости. Просто — ничего.
Рука сама потянулась к телефону в кармане. Пальцы набрали номер Ксюши на автомате. Длинные гудки. Никто не взял. Разум лениво дорисовал картинку: Ксюша и Виталик, их тёплый, уютный хаос, смех, в котором нет места для чьей-то тоски. Она положила телефон рядом с собой на пол. Экран погас.
Нужно было двигаться. Сидеть здесь, в этой гробовой тишине, было невыносимо. Она поднялась, надела только что снятые ботинки и вышла обратно на улицу. Холодный воздух обжёг лёгкие, но не принёс ясности. Она брела без цели, позволив ногам нести себя куда угодно. Огни витрин, чужие лица, шум машин — всё это проплывало мимо, как в тумане.