Ноги сами привели её в круглосуточный магазин на углу. Яркий, бездушный свет, запах пластика и полуфабрикатов. Она подошла к стойке с сигаретами, взяла первую попавшуюся пачку, потом, не глядя, — бутылку самого дешёвого красного вина. Не для того, чтобы сделать назло Вадиму или Стасу. Просто внутри была дыра, которую нужно было чем-то заполнить. Хоть чем-нибудь.
Оплатила молча, вышла. Нашла в соседнем сквере заснеженную, пустую лавочку. Смахнула с неё снег ладонью и села. Холод мгновенно просочился сквозь джинсы. Ей было всё равно.
Она вскрыла пачку, закурила. Первая затяжка вызвала лёгкое головокружение — она давно не курила. Потом открыла вино, открутила пробку-твист и сделала большой, жгучий глоток прямо из горла. Дешёвый, терпкий вкус ударил в горло. И тут, сквозь алкогольный шум в голове, прорвалась чёткая, как надпись на камне, память. Его голос, сказанный когда-то с такой уверенностью: «Если тебе будет плохо, опустошённо, если потянет курить — подойди ко мне. Скажи. И я найду способ тебя отвлечь».
Горькая, истеричная усмешка вырвалась наружу.
— И где же ты теперь, Вадим? — прошептала она в тёмный, безразличный парк. — Отвлекаешь. Отчитываешь, скорее.
Она сделала ещё один глоток. Потом ещё. Выкурила одну сигарету, сразу за ней — вторую. Мысли, наконец, пришли. Нестройным, давящим хором. Березин и его «посредственно». Холодные глаза Вадима в машине. Его слова «я тебя уволю». Собственное унижение. Хаос в комнате, который она так и не победила. Ощущение, что она разрывается на части, пытаясь угодить всем и сразу, и при этом подводя всех, включая саму себя.
Она пила и курила, пока пальцы не замёрзли, а в голове не зашумело. Пока пустота внутри не начала заполняться тяжёлым, тупым онемением. Потом встала и, немного пошатываясь, побрела домой.
Дома по-прежнему никого не было. Тишина. Она прошла в гостиную и села за рояль. Крышка была открыта. Она ударила по клавишам. Не мелодию, а просто мощный, диссонирующий аккорд. Потом ещё. И начала играть. Что-то мрачное, лиричное, полное боли. Она играла громко, чувственно, выбивая из инструмента всю свою злость, обиду, растерянность. Она «долбила» по клавишам, как будто это был не рояль, а тот самый мир, который так несправедлив. Как будто в нём был виноват и Березин, и Вадим, и она сама.
В какой-то момент её охватила новая волна бешенства. Она вскочила, с силой хлопнула крышкой рояля, так что тот издал жалобный звон, и побежала наверх.
В своей комнате она остановилась, оглядев хаос — горы вещей, сдвинутую мебель. И это её окончательно доконало. С тихим, звериным рычанием она набросилась на этот беспорядок. Не чтобы навести порядок. Чтобы уничтожить. Она сбивала книги с полок, сгребала одежду со стула на пол, толкнула и без того сдвинутый стол так, что тот проехался по полу со скрежетом. Это был не акт созидания, как прошлой ночью. Это был акт тотального разрушения последнего, что ещё хоть как-то держало форму — её личного пространства.
Когда силы окончательно оставили её, она просто упала на кровать поверх груды вещей и провалилась в беспробудный, тяжёлый, как свинец, сон, не раздеваясь и даже не укрывшись.
Утром она проснулась от резкого, будничного света. Голова гудела, во рту был противный привкус табака и дешёвого вина. Она лежала, глядя на потолок, и внутри снова была та самая, знакомая пустота. Только теперь приправленная физическим недомоганием.
Она молча поднялась. Обошла разгромленную комнату, словно не видя его. Приняла ледяной душ, который заставил её вздрогнуть, но прочистил мысли. Оделась во всё тёмное. Не оставила записки, не позавтракала. Взяла сумку и вышла из дома.
Розовая Audi заурчала на холодном двигателе. Саша посмотрела в зеркало заднего вида на своё бледное, с синяками под глазами лицо. Ни единой эмоции. Она выехала на улицу и направилась в университет. На первую пару. На физику к Вадиму Юрьевичу Красовицкому. Как и было договорено. Всё по правилам. Всё как у взрослых. Отлично, продолжаем день Саши в режиме "ледяной осады". Вот детальная сцена.
Пара у Красовицкого началась в атмосфере, которая была гуще утреннего тумана. Он вошёл безупречным, как всегда: тёмный костюм, идеальный галстук, волосы убраны со лба. Но сегодня от него исходила не просто холодная строгость, а какое-то сконцентрированное, опасное напряжение. Он выглядел как лезвие, заточенное до бритвенной остроты. Он был не в духе, и аудитория чувствовала это по гулу в воздухе.