Когда он умолк, прижавшись лбом к её лбу, она закрыла глаза. Внутри всё перевернулось. Обида ещё шевелилась, как осколки, но её уже затопила волна чего-то большего. Понимания. И той самой, желанной нежности.
Она подняла руки и медленно, почти нерешительно, обвила ими его шею. Её пальцы впустились в короткие волосы на его затылке.
— Ты и есть моё убежище, — тихо сказала она, и её голос прозвучал хрипло от сдерживаемых эмоций. — Даже когда ты орешь. Даже когда ставишь двойки. Потому что я знаю… в глубине души знаю, что ты делаешь это, пытаясь оградить меня от чего-то худшего. От меня самой, иногда.
Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. В её взгляде уже не было вызова или холодности. Была усталость, честность и та самая, детская уязвимость, которую она так редко позволяла себе показать.
— Но вчера… ты оградил меня от себя. И это было больно. Мне нужна была не логика, Вадим. Мне нужны были твои руки. Вот так. — Она сжала пальцы на его шее чуть сильнее. — И твои слова… не «ты должна», а «я с тобой».
Он зажмурился, как от удара, и притянул её к себе, стиснув в объятиях так крепко, что у неё перехватило дыхание.
— Больше никогда, — прошептал он ей в волосы, и его голос был полон твёрдой, почти клятвенной решимости. — Я дал маху. Допустил, чтобы моя… одержимость порядком и контролем затмила главное. Затмила тебя.
Он откинулся назад, держа её за лицо в ладонях. Его большие пальцы провели по её скулам, смахивая несуществующие слёзы.
— Ты права. Я забыл дать тебе почувствовать, что за моей строгостью — не каменная стена, а… — он искал слово, — …крепость. Готовая принять тебя со всеми твоими ночными концертами, бардаком в комнате и дерзкими тату. И защитить тебя от всего. Включая, чёрт побери, меня самого в моменты моей глупости.
От этих слов по её спине побежали мурашки. «Крепость». Это было то слово. Надёжное, несокрушимое, но созданное для того, чтобы внутри было безопасно.
— Твоя смелость меня пугает, — признался он с лёгкой, сдавленной усмешкой. — Но именно она меня и цепляет. Ты не боишься ни Березина, ни меня, когда мы становимся невыносимыми. Ты борешься. И я… я обожаю это в тебе. Даже когда это сводит меня с ума.
Теперь уже она потянулась к нему. Её губы нашли его губы в полумраке. Этот поцелуй не был страстным захватом, как в лесу. Он был другим — медленным, глубоким, исцеляющим. В нём было прощение, обещание и возвращение домой. Возвращение к «нам». Он отвечал ей с такой же сосредоточенной нежностью, будто заново узнавал вкус её губ, будто боялся, что она исчезнет.
Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, он не отпустил её лицо.
— Значит, мир? — спросил он, и в его глазах снова зажёгся тот самый, редкий огонёк — смесь облегчения, любви и того самого, едкого юмора.
— С условиями, — парировала она, пытаясь сохранить серьёзность, но уже не скрывая улыбки.
— Какими? — он приподнял бровь.
— Первое: когда я прихожу к тебе сломленная, ты обязан сначала обнять. Потом уже — читать нотации. Если вообще будешь.
— Принято. Второе?
— Второе… — она прикоснулась к его губам кончиком пальца. — Ты больше никогда не называешь моё тату «памятником спонтанным решениям». Оно для меня важно.
— «Глоток воздуха», — повторил он тихо, уже без насмешки, с пониманием. — Хорошо. Это тоже принято. Что-то ещё?
— Третье, — она обвила его шею руками и притянула так, чтобы их лица снова оказались в сантиметрах друг от друга. — Ты сейчас же везёшь меня не домой, а к себе. В твой тёмный, строгий пентхаус. И там ты… покажешь мне, как именно ты по мне соскучился. Без слов. Чтобы я точно поверила.
Он замер, а потом рассмеялся — низким, счастливым, совершенно непривычным смехом, который эхом разнёсся над спящей водой.
— Это, — сказал он, целуя её в уголок губ, потом в щёку, в висок, — самое простое и самое приятное условие из всех, что я когда-либо принимал. Поехали.
Он взял её за руку и повёл обратно к машине, уже не как к подчинённой и не как к провинившемуся ребёнку. А как к своей женщине. К своей смелой, упрямой, невероятной Саше, с которой он готов был на новые правила, на новые битвы и на всё, что угодно, лишь бы больше не видеть в её глазах той ледяной пустоты, что сводила его с ума.