Он не стал отшучиваться в ответ. Не стал прятаться. Он посмотрел на меня, и в его глазах не было ни тени иронии.
— Да, — сказал он просто. — Влюбился. И это… всё усложняет.
Он глубоко вздохнул, и его рука, лежавшая у меня на талии, слегка сжалась.
— Съехаться сейчас… было бы неправильно, Саша. Слишком просто и одновременно слишком сложно. Я не знаком с твоими родителями. По-настоящему. А увозить их дочь из дома, пусть даже взрослую и своенравную, без их ведома и благословения… Это неуважение. И к ним, и, в первую очередь, к тебе. Стаса… — он усмехнулся, — Стаса я, пожалуй, смогу убедить. Но родителей… это важный шаг. Ритуал, если хочешь.
Он замолчал, и я чувствовала, как в нём борются противоположные чувства. Желание просто взять и привезти меня сюда, навсегда, столкнулось с его безупречным, выстраданным кодексом чести и правил.
— И жить вместе, просто так… — продолжил он, и его голос стал тише, будто он признавался в чём-то сокровенном и трудном, — …для меня это тоже неправильно. Если я забираю тебя к себе, под свою ответственность, в свой мир… то это должно быть на других правах. Не на правах любовницы или сожительницы. На правах жены.
Он произнёс это слово — «жены» — не как сладкое обещание, а как тяжёлую, ответственную ношу. Как титул. Он смотрел куда-то вдаль, в ночь за окном, и на его лице читалась внутренняя борьба. Я помнила наш прошлый разговор о браке. Помнила его слова о «контракте» и «трезвой голове». И теперь я видела, как эти принципы сталкиваются с простым, человеческим желанием — быть рядом.
— Я не знаю, как сделать правильно, — признался он на удивление тихо, и в этой фразе прозвучала непривычная для него неуверенность. Он, всегда знающий ответ, всегда видящий алгоритм, сейчас был в тупике. — С одной стороны — логика, порядок, условия. Ты должна доучиться. Встать на ноги. Мы должны быть уверены. Я должен поговорить с твоим отцом. Всё по плану. — Он сжал меня чуть сильнее. — А с другой стороны… каждый раз, когда ты уезжаешь отсюда, в этом доме становится пусто. И эта пустота… она стала для меня невыносимой.
Это было самое откровенное признание, какое я от него слышала. Не в любви — в ней он уже признался. А в своей уязвимости. В том, что его безупречно выстроенная жизнь дала трещину, в которую ворвалась я, и теперь он не мог и не хотел жить по-старому.
Я перевернулась к нему лицом, обняла за шею и прижалась лбом к его.
— Мы никуда не спешим, — прошептала я. — У нас есть время. На всё. И на учёбу, и на родителей, и на… тот самый «контракт». Главное, что мы хотим одного и того же. Просто с разных сторон подходим.
Он закрыл глаза, и напряжение в его плечах немного спало.
— Ты права, — выдохнул он. — Мы хотим одного. Просто мой подход… он всегда требует фундамента. Крепкого, незыблемого. Чтобы потом ничего не рухнуло.
— Он и не рухнет, — сказала я уверенно. — Потому что этот фундамент — мы. А не бумаги или разрешения.
Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде снова появилась та самая, знакомая твёрдость, но теперь она была направлена не на то, чтобы выстроить стену, а на то, чтобы построить общий дом.
— Тогда первым пунктом плана, — сказал он, и в голосе вернулись привычные нотки решимости, — будет встреча с твоими родителями. Как только они вернутся из Германии. Без давления. Просто… познакомиться. Дальше будет видно.
Я кивнула, чувствуя, как на душе становится и спокойно, и безумно радостно одновременно. Он не сделал предложения. Но он начертил карту, на которой оно было конечной, чётко обозначенной точкой. И мы теперь двигались к ней вместе. Не на эмоциях, а на той самой «трезвой голове» и железной ответственности, которые были сутью Вадима. И в этом было больше уверенности и надёжности, чем в тысяче пылких, но пустых обещаний.
Выбор без выбора
Дорога до дома Саши прошла в тишине, но это была не та, тяжёлая тишина размолвки, а мирная, уставшая от переполнявших их чувств. Вадим, как ни хотелось ему оставить Сашу у себя, был человеком слова. Он помнил своё обещание Стасу: Саша ночует дома в будни, если не оговорено иное. И хотя сегодняшний вечер был больше, чем просто «иное», правило оставалось правилом. Это был вопрос уважения — к брату, к установленным границам, и, в конечном счёте, к Саше и их будущим отношениям с её семьёй.
— Я же могу остаться, — пробормотала Саша, упираясь лбом в его плечо, когда он свернул на их улицу. — Скажем, что мы договорились.
— Мы договорились о другом, — мягко, но непреклонно ответил Вадим, целуя её в макушку. — И я не собираюсь начинать наше совместное будущее с нарушения договорённостей с твоей семьёй. Правила существуют, чтобы их соблюдать. Или изменять — открыто и обоюдно. Не тайком.