— С удовольствием, Андрей Викторович. Только, пожалуйста, немного — за рулем.
— Ничего, ничего, — отец махнул рукой, наливая три стопки. — Саша потом, если что, подвезет. Или останетесь ночевать, места хватит.
Стас с явным облегчением взял свою стопку. Вадим и отец чокнулись. Выпили. По их лицам было видно, как тепло и покой разливаются по жилам, смывая остатки напряжения.
И я наконец расслабилась. Адреналин ушел, оставив приятную, слабую дрожь в коленях и теплую пустоту в голове. Я незаметно сдвинулась ближе к Вадиму и осторожно положила голову ему на плечо. Он не отстранился. Наоборот, его рука тут же легла мне на талию, прижимая к себе. Его пальцы принялись легонько, почти невесомо, водить по моему боку через ткань блузки.
Я закрыла глаза. Все присутствующие видели эту немую сцену: как он, беседуя с отцом и Стасом о чем-то техническом, не прекращал этого маленького, интимного жеста. Как я, прижавшись к нему, почти растворилась в его стороне, в его защите.
Стас, заметив это, не выдержал. Он подмигнул мне через стол.
— Ну что, голубки, не стесняйтесь, мы все свои, — сказал он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала обычная, братская подколка, без напряжения.
Я приоткрыла глаза и увидела, как Вадим поворачивает голову ко мне. Его взгляд, смягченный коньяком и, может быть, чем-то еще, был теплым и бесконечно нежным. Он ничего не сказал. Просто посмотрел. А потом его губы, чуть влажные от коньяка, на миг коснулись моего лба. Быстро, почти незаметно для остальных, но для меня — как печать.
В воздухе больше не висело угроз. Была лишь усталость после битвы, тихий гул мужских голосов, смешанный с шепотом мамы и Кати о каких-то свадебных планах, и непоколебимое чувство — мы здесь. Вместе. И нас только что, с боем, но приняли.
Папин коньяк, видимо, был куплен с прицелом на долгую осаду. Он не жалел ни свою печень, ни печень Стаса, и уж тем более не собирался щадить нового знакомого. После второй стопки он налил третью, несмотря на вежливый, но твердый отказ Вадима.
— Андрей Викторович, я должен быть осторожен, — говорил Вадим, прикрывая стопку ладонью. Его голос был ровным, но я видела легкое напряжение в уголках его глаз. Он ненавидел, когда меняли его планы. Его жизнь была расписана, как шахматная доска, и спонтанная ночевка в доме родителей девушки с утра следующего рабочего дня в эту доску не вписывалась. Да и вещей у него не было. Вадим менял костюмы как перчатки — это был его закон, его доспехи.
— Ничего страшного! — папа был уже разогрет и настроен по-семейному хлебосольно. — Останешься у нас. У нас в гостевой. Пижаму мою дам, она новая! А утром Саша тебя на твоей же машине куда надо подбросит. Делов-то!
Они общались втроем уже совершенно спокойно, почти по-дружески. Отец расспрашивал о бизнесе, Стас вставлял реплики про IT-составляющую, Вадим отвечал обстоятельно, но без лишних деталей. Казалось, шторм миновал.
И тогда мама, наблюдавшая за этой идиллической картиной с видом человека, которого что-то нестерпимо гложет, решила добавить свою, фирменную ложку дегтя.
— Стас, — обратилась она к брату сладким, опасным голосом. — А ты знал про Сашу с Вадимом? И почему молчал? Не предупредил нас?
Все разговоры смолкли. Стас замер с поднесенной к губам стопкой. Он бросил на меня быстрый, извиняющийся взгляд.
— Мам… я…
— Он знал, — четко, без колебаний, ответил за него Вадим, отводя удар от брата. — И молчал, потому что это было не его право рассказывать. Это право было только у Саши и у меня. И мы им воспользовались сегодня.
Мама кивнула, как будто это был ожидаемый, но все равно неприятный ответ. Она сделала паузу, набрала в грудь воздуха и, глядя прямо на Вадима, произнесла следующее с нарочито извиняющейся интонацией:
— Вадим, извини заранее за бестактность, но как мать я должна спросить. Вы… ночуете вместе?
В комнате стало тихо настолько, что было слышно, как тикают настенные часы в прихожей. Воздух вырвался у меня из легких со свистом. Я почувствовала, как по лицу и шее разливается густой, пылающий румянец. Стас закашлялся. Катя уставилась в тарелку. Отец потупился, неловко вертя в пальцах стопку.
Я попыталась встрять, голос мой сорвался на визгливый шепот:
— Мама! Что за вопросы! Это неприлично!
Но Вадим, сидевший рядом, лишь положил свою тяжелую, теплую ладонь мне на колено под столом и сжал, успокаивая. Его прикосновение говорило: «Молчи. Я справлюсь».
Он смотрел на маму, и в его глазах не было ни смущения, ни раздражения. Была та же спокойная, аналитическая ясность.