— Да, Елена Васильевна, — ответил он без тени колебаний. — Бывает.
Мама не моргнула. Она ждала этого признания, чтобы нанести следующий удар.
— И, извини снова за бестактность… Вы взрослый человек. Вы понимаете, к каким последствиям это может привести. Вы готовы к ним? В случае чего? Готовы будете жениться? Воспитывать ребенка?
«В случае чего». Эти слова прозвучали как обвинение в безответственности. Мне стало так стыдно, так унизительно, что я готова была провалиться сквозь пол. Я вся горела. Это было хуже, чем любая лекция о нравственности. Это было публичное вскрытие самой интимной части нашей жизни. Я попыталась что-то сказать, но только бессильно открыла и закрыла рот.
Рука Вадима на моем колене не дрогнула. Он продолжал гладить меня большим пальцем через ткань брюк, и это единственное прикосновение удерживало меня от того, чтобы вскочить и убежать.
Он смотрел на маму, и его лицо было абсолютно непроницаемым. Казалось, ее вопросы отскакивали от него, как горох от бронестекла.
— Елена Васильевна, — начал он, и его голос был низким, мерным, лишенным каких-либо эмоций, кроме предельной серьезности. — Я веду свою жизнь, в том числе и личную, с полным осознанием ответственности. Я не мальчик, чтобы играть в игры, последствий которых не понимаю. Отвечаю на ваш вопрос прямо: да. Если наши отношения приведут к такому развитию событий, я буду делать всё, что положено мужчине в такой ситуации. Без колебаний и без оглядки на «удобство». Брак, воспитание ребенка — это не наказание. Это следующий этап. К которому я, безусловно, готов, если он наступит. Но, — он сделал небольшую паузу, подчеркивая, — это решение, которое мы будем принимать вдвоем. Когда и если сочтем нужным.
Он сказал это так спокойно, так взвешенно, как если бы обсуждал пункты контракта. В его ответе не было романтики, но была стальная, неопровержимая надежность. Он не давал обещаний на эмоциях. Он констатировал факт своей готовности нести любую ответственность.
Мама, кажется, и сама не ожидала такого прямого и холодного ответа. Она искала смущения, паники, уклончивости — всего, что подтвердило бы ее худшие подозрения. Она нашла гранит. Она молча кивнула, и в этом кивке было окончательное, вымученное признание: этот человек не играет. Он все просчитал.
Вадим выждал момент, убедившись, что больше вопросов не последует. Затем он аккуратно отодвинул от себя недопитую стопку и поднялся.
— Мне пора, — объявил он, и в его голосе вновь зазвучали привычные, деловые нотки. — Спасибо за гостеприимство и ужин, Елена Васильевна, Андрей Викторович. Было очень приятно познакомиться.
— Да как же пора? — попытался возразить отец, но уже без прежнего напора.
— Мне нужно быть дома. Утром ранний созвон, — вежливо, но не оставляя пространства для дискуссий, сказал Вадим. Он подошел ко мне и достал из кармана ключи от своего Porsche. — Саша, возьми, пожалуйста. Подъедешь на ней завтра на работу. Ты уже управляла ей, думаю разберешься.
Я, все еще красная и взволнованная, взяла холодные ключи, наши пальцы на миг соприкоснулись.
— А ты как? — прошептала я.
— Вызову такси. Уже заказал, пока мы разговаривали, — он показал мне экран телефона с подтверждением вызова. Всегда на шаг вперед. Всегда контроль.
Он попрощался со всеми еще раз — крепким рукопожатием с отцом и Стасом, кивком маме и Кате. Подошел ко мне, и на прощанье, уже на глазах у всех, нежно, но быстро поцеловал в щеку.
— Не переживай, — сказал тихо, только для меня. — Всё хорошо. Завтра увидимся.
И он вышел в прихожую, надевая пальто. Через минуту мы услышали, как за ним закрылась входная дверь. В комнате повисла тяжелая, неловкая тишина, нарушаемая только гулким биением моего сердца в ушах. Я сжимала в ладони его ключи, острые грани которых впивались в кожу, напоминая о его присутствии. Он ушел, оставив после себя не хаос, а новый, сложный, но четко очерченный порядок. И чувство горького стыда во мне понемногу начало сменяться странным, щемящим облегчением. Самый страшный допрос был окончен. И мы его выдержали.
Когда дверь закрылась за Вадимом, в столовой повисла звенящая, неловкая пустота. Все медленно вернулись за стол, словно после небольшого землетрясения. Я опустилась на свой стул и почувствовала, как он стал вдруг холодным и чужим. Рядом, вместо его большого, теплого, незримо защищающего присутствия, зияла пустота. Вадим был моим щитом, моей крепостью, и сейчас, без него, я ощутила себя голой и беззащитной перед прицельным взглядом матери. Он бы их всех, одним лишь взглядом, поставил на место. Теперь держать удар предстояло мне самой.