— Отлично. Я доделаю дела в течение часа, и можно будет прогуляться. Солнце сегодня, морозец бодрящий.
— Хорошо, — согласилась я и, не желая ему мешать, отправилась к себе — в свой новый кабинет заместителя.
Включив компьютер и уткнувшись в экран, я снова погрузилась в пучину документации по «Токамаку». Спокойная, сосредоточенная рабочая атмосфера была бальзамом на душу после семейной бури. Я полностью забылась, выстраивая в голове логические цепочки, пока легкий скрип двери не вернул меня в реальность.
В дверном проеме стоял Вадим, в пальто нараспашку.
— Работаешь? — спросил он, и в его голосе звучала усталая нежность.
Я лишь кивнула, не отрываясь от схемы.
Он вошел, подошел к моему столу и облокотился на него, заслоняя собой монитор.
— Пойдем погуляем, малышка. Погода шикарная сегодня. Мороз и солнце. День чудесный.
Я наконец оторвала взгляд от экрана и посмотрела на него.
— Вообще-то у меня еще дела. Хотелось бы доделать.
Он усмехнулся, и в его глазах заиграли знакомые искорки.
— Багинская, — сказал он с преувеличенной серьезностью, — ты меня уже начинаешь пугать своим трудоголизмом. Это нездорово.
Я откинулась на спинку кресла, сложив руки на груди.
— Ты сам такой же, Вадим Юрьевич. Кто в воскресенье в офисе сидит? Тот, кто умеет отдыхать?
Он сразу включился в игру. Его взгляд стал прищуренным, изучающим.
— Нет, Сашенька, — поправил он меня, медленно проводя пальцем по краю моего стола. — Я умею разделять. Личное и работу. А тебя, я вижу, еще нужно этому научить. Причем срочно.
И прежде чем я успела что-то ответить, его тон сменился резко, почти грубо. Он выпрямился.
— Встань.
Это было не просьбой, а мягким, но не допускающим возражений приказом. Я, покоренная его интонацией, молча поднялась.
В следующее мгновение его руки обхватили мою талию, резко притянув к нему. И его губы захватили мои в страстном, глубоком, требовательном поцелуе. В нем не было ни капли вчерашней дипломатической сдержанности. Была только чистая, накопившаяся за вечер разлуки и напряжения страсть. Я ответила ему с той же силой, вцепившись пальцами в мягкую шерсть его свитера, теряя голову от его вкуса, от знакомого, но всегда волнующего запаха его кожи.
Мы целовались так, словно пытались наверстать упущенное за весь тяжелый вечер, выжечь им из памяти напряжение и чужие взгляды. Я чувствовала, как возбуждение нарастает внутри меня горячей, тяжелой волной, как его тело отвечает мне тем же. Мы дышали в унисон, всё больше погружаясь в этот пьянящий, опасный водоворот.
И тогда, когда уже казалось, что он вот-вот снесет со стола все бумаги и сделает что-то совершенно неподобающее для рабочего кабинета даже в воскресенье, он резко, почти болезненно оторвался. Его дыхание было прерывистым, глаза потемнели от желания. Но на его губах играла веселая, торжествующая усмешка.
— А теперь, — выдохнул он, слегка запыхавшись, — идем гулять.
Я стояла, всё еще приходя в себя, с разгоревшимися щеками и дрожью в коленях. Он прекратил эту пытку в самый пик, оставив меня на взводе. Намеренно.
— Ненавижу тебя, — буркнула я беззлобно, но с самой искренней досадой, которую только можно испытать в такой момент.
Он только рассмеялся, коротко и счастливо, взял меня за руку и потянул за собой из кабинета.
— Знаю, Багинская. Знаю. Иди, одевайся, пока я не передумал насчет прогулки.
Вадим привез меня не куда-нибудь, а в большой загородный парк, который зимой превращался в идеальную снежную сказку. Он припарковал «Порше» у пустынной парковки, взял меня за руку в своей теплой кожаной перчатке, и мы пошли по укатанной дорожке.
Воздух был колючим, чистым, пахнущим морозом и хвоей. Солнце слепило, отражаясь от белоснежного покрова, и было так тихо, что слышался только хруст снега под нашими ботинками и далекий карканье вороны. После душного напряжения вчерашнего вечера и стерильной тишины офиса это было бальзамом.
Я шла рядом, наслаждаясь моментом, но внутри все чесалось. Мне отчаянно хотелось знать, что он на самом деле думает о вчерашнем спектакле с моими родителями. О маминых выпадах, о папином коньяке, о всей этой нервотрепке. Но спрашивать первой было страшно — вдруг он скажет что-то резкое или, что хуже, отмахнется.
Я украдкой поглядывала на него, пытаясь прочитать что-то по его профилю. Он был спокоен, задумчив, его дыхание вырывалось белыми облачками. Наконец, не выдержав, я вздохнула.
Он, не поворачивая головы, произнес: