— Спрашивай, Багинская. Вижу, тебя распирает.
Я смущенно фыркнула. Его прозрачность иногда была пугающей.
— Ну… как тебе вчера? — начала я осторожно. — После того, как сели за стол. Тяжело было?
Он помолчал, глядя на заснеженные ели.
— Предсказуемо, — ответил он наконец. — Твоя мать — сильный оппонент. Уважаю. Разждражает, но уважаю. Она проверяла на прочность не только меня, но и тебя. И, должен сказать, ты держалась достойно в конце.
— Ты имеешь в виду, когда я ей в лоб сказала, чтобы она прекратила тебя доставать? — улыбнулась я.
— Именно. Это был хороший ход. Показал, что у тебя есть своя позиция и ты готова ее отстаивать. Даже против нее. Отец твой… хороший мужик. Немного старомодный, но с головой на плечах. И коньяк у него приличный.
Я рассмеялась. Его анализ был точен и лишен лишних эмоций, как всегда.
— А то, что она про… ночевки спрашивала? Тебя не задело?
Он на секунду остановился, повернулся ко мне. Его глаза в солнечном свете казались светлее, почти прозрачными.
— Саша, я не мальчик, чтобы краснеть от вопросов про секс. Она мать. Ее право, даже обязанность — спрашивать. Я ответил честно. Чего тут задеваться? Мне было интереснее наблюдать за твоей реакцией. Ты вся пылала, как фонарь.
— Вадим! — я шлепнула его по руке, но он только усмехнулся.
— Правда. Было мило. Напоминало ту Сашеньку, которая на первой паре пыталась мне дерзить, а у самой уши горели.
Мы снова пошли, и я, ободренная его открытостью, решилась на большее. В голове вертелась тайна Кати, теплая и тревожная.
— Слушай… а если бы… не дай бог, конечно… но если бы у нас случилось то, о чем она спрашивала? Ты бы правда… принял?
Он посмотрел на меня сбоку, и в его взгляде мелькнула тень той самой, ледяной серьезности.
— Я вчера уже ответил. Да. Не «правда», а «да». Точно так же, как если бы у меня сгорел завод или провалился миллионный контракт. Я бы принял. Я бы сел, оценил ущерб, нашел ресурсы и начал решать проблему. С той лишь разницей, что в этом случае «проблемой» был бы наш ребенок. Что, кстати, делает ситуацию не проблемной, а приоритетной.
Он говорил об этом так, будто планировал логистику, но в этой железной логике была такая надежность, что у меня защемило внутри. Я молчала, переваривая.
— Почему спрашиваешь? — поинтересовался он, замечая мое напряжение.
Тут я не выдержала. Тайна Кати требовала выхода, а его реакция была для меня лучшим барометром.
— Потому что… это не гипотетически больше. Катя… вчера после того, как ты ушел, пришла ко мне. Она в шоке, боится. Стас не знает.
Он резко остановился.
— Катя беременна?
Я кивнула, глядя на его реакцию. Его лицо оставалось невозмутимым, но брови чуть приподнялись — максимум удивления, на который он был способен.
— Вот как, — протянул он. — Интересный поворот. Стас будет… удивлен. Но, думаю, справится. Он не дурак. А Кате скажи, чтобы не паниковала. У нее теперь лучшая страховка в мире — твоя мать, которая убьет Стаса, если он хоть бровью поведет не так. И моя поддержка, если что.
Я рассмеялась от этой неожиданной формулировки, но в душе потеплело. Его спокойствие было заразительным.
И тут, поддавшись какому-то безумному, внезапному импульсу, я решилась на самый отчаянный эксперимент. Я хотела увидеть другую реакцию. Не расчетливую, не логичную. Настоящую.
— Вадим… — начала я, делая вид, что рассматриваю узоры на снегу.
— М-м?
— А я… вот тоже так хочу.
Он на секунду замер, но ничего не сказал. Я рискнула поднять на него взгляд. Он смотрел на меня внимательно, пытаясь понять, шучу я или нет.
Я не выдержала и рассмеялась, разрушая настроение.
— Шучу! Ну, почти. Просто интересно было, что ты скажешь.
Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло облегчение, смешанное с раздражением.
— Сашенька, не надо меня так пугать. Мое сердце, хоть и тренированное на стресс, не вечно.
Но мне было мало. Адреналин вчерашнего дня, тепло от его слов, вся эта смесь чувств требовала выхода. Я остановилась прямо перед ним на тропинке, загородив ему путь. Снег хрустел под моими ногами. Я вдохнула полной грудью ледяной воздух и выпалила, глядя ему прямо в глаза, уже без тени шутки:
— Вадим. Я хочу ребенка.
В этот раз тишина повисла по-настоящему. Даже ворона на сосне замолчала. Он не шевелился. Его лицо стало совершенно непроницаемым, маской, за которой бушевала буря мыслей. Я видела, как сузились его зрачки, как напряглась челюсть. Прошла вечность.
Потом он медленно, очень медленно снял перчатку и теплой, голой ладонью прикоснулся к моей щеке. Его пальцы были холодными от мороза.