Поднявшись на свой этаж, я не пошла в свой кабинет, а сразу направилась к Сергею Петровичу. Дверь в его кабинет, как всегда, была приоткрыта, оттуда тянуло запахом крепкого кофе и старого табака, смешанным с запахом бумаги.
Я постучала и зашла. Березин сидел за столом, заваленным чертежами, и что-то сердито правил красной ручкой. На вид он был еще более хмурым и уставшим, чем обычно.
— Багинская, — бросил он, не отрываясь от работы. — Как дела? Не передумала еще над своей должностью? Отбой пока не прозвенел.
Его тон был привычно резким, но без злобы. Скорее устало-констатирующим.
— Нет, не передумала, — четко ответила я, подходя к столу. — Сергей Петрович, а сегодня была летучка? Я опоздала из -за университета.
На этот раз он поднял на меня взгляд. Усталый, но с искоркой неподдельного удивления, будто я спросила, не летала ли сегодня над офисом райская птица.
— Багинская, — произнес он медленно, откладывая ручку. — Это теперь твой отдел. Твоя рабочая сила. Твои сроки. Твои проблемы. И летучки, на минуточку, — тоже твои. С понедельника. А сегодня что? Ах! Сегодня понедельник.
Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги.
— Вы… вы что, еще не сказали им? Коллегам? — вырвалось у меня почти шепотом.
— А с какой стати я должен это делать? — его брови поползли вверх. — Я нанимал заместителя для себя, а не няньку для них. Иди и обрадуй народ самолично. Пусть знают, с кем теперь имеют дело.
Паника, холодная и липкая, схватила меня за горло.
— Как я им это буду говорить?! Они же… они меня не воспримут! Девчонку-стажера, которую только вчера в отдел привели! Они меня в грош не поставят!
Сергей Петрович медленно поднялся из-за своего кресла. Он был высокий, сутуловатый, и когда он вставал во весь рост и скрещивал руки на груди, он казался грозной, неумолимой скалой. Его голос, обычно хриплый, стал громче и острее.
— Багинская, я сказал — марш. В отдел. Если ты не хочешь или не можешь этого сделать, — он махнул рукой в сторону двери, — тогда можешь идти.
Я стояла, не понимая.
— Куда?
— В отдел кадров! — рявкнул он так, что я вздрогнула. — Писать заявление об увольнении по собственному желанию. И не забудь в графе «причина» красиво отразить пункт про собственную некомпетентность и трусость. Будешь героем дня.
Его слова, как пощечины, обожгли мне щеки. Вместо страха внутри вдруг закипела ярость — бессильная, обиженная, детская. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Я не трус! — выпалила я, и мой голос задрожал от гнева. — И не некомпетентная! Я все сделаю!
Его жесткое лицо вдруг дрогнуло, и в уголках его глаз собрались привычные, колючие морщины — он ухмыльнулся.
— Так бы сразу, — проворчал он, и тон его смягчился на пол-тона. Он снова опустился в кресло, но смотрел на меня уже не как на досадную помеху, а как на подопытный материал, показавший первые признаки жизни. — Садись, — кивнул он на стул напротив.
Я, все еще кипя, осторожно села на краешек.
— Слушай сюда и запомни раз и навсегда, — начал он, упираясь локтями в стол. — Там, за той дверью, — он ткнул пальцем в сторону моего отдела, — сидят не твои друзья. Не твои однокурсники. И уж тем более не твои подружки по несчастью. Там сидят инженеры. Хорошие, плохие, опытные, не очень. Но все они, по умолчанию, будут пробовать тебя на зуб. Будут смотреть, прогнешься ли ты. Будут садиться на голову, если дашь слабину. Особенно сейчас. Потому что ты — молодая. Потому что ты — девчонка. Потому что ты вчера была стажером.
Он пристально смотрел на меня, и в его глазах не было снисхождения. Был лишь тяжелый, суровый опыт.
— Твое дело — не дать им этого сделать. Никогда. Ни в чем. Ты для них теперь — царь и бог. Не я. Ты. Все коммуникации со мной теперь идут через тебя. Все вопросы, все согласования, все отчеты. Они даже домой без твоего разрешения не должны идти, поняла? Для этого я тебя и взял. Чтобы отсечь от себя эту шелупонь и заниматься делом. Чтобы ты брала на себя первый, самый тяжелый удар. Если ты с этим не справишься… — он снова махнул рукой в сторону отдела кадров.
Я сидела, впитывая каждое слово. Страх никуда не делся, но его теперь теснила другая эмоция — острая, почти болезненная решимость. Он был прав. Беспощадно прав.
— Поняла, — сказала я, и мой голос на этот раз звучал ровно, без дрожи. — Я справлюсь.
Он кивнул, удовлетворенный.
— Ну, иди, царица. Покажи им, кто в этом царстве главный. И, Багинская… — он остановил меня, когда я уже встала. — Первые три человека, которые усомнятся в твоем праве здесь сидеть, получают выговор. С занесением в личное дело. Без разговоров. Это не жестокость. Это инвестиция в твой авторитет. Запомни.