Но его обещание не смягчило удар. Предательская теплота подступила к глазам, и я не смогла сдержаться. Первая слеза скатилась по щеке, потом вторая. Я ненавидела себя за эту слабость, но не могла остановиться. Мне просто не хотелось, чтобы он уезжал. Совсем.
— Сашенька, не плачь, — его голос стал тише, в нем появились нотки той нежности, которую он так редко показывал. Он отпустил мою руку и обеими ладонями принялся стирать слезы с моих щек. — Скажи, куда хочешь? Лондон? Париж? Может, в Италию, на море? Выбирай любое место на карте.
— Мне все равно, — всхлипнула я, прижимаясь к его ладоням. — Лишь бы с тобой. Вадим, а я… я не могу с тобой поехать? Хоть как… ассистент? Помощник? Что угодно!
Он покачал головой, и его выражение снова стало тверже.
— Нет, Сашенька. Нельзя. Я поеду с командой юристов, конструкторов, переговорщиков. Это будет не отдых, а каторга по 20 часов в сутки. Тебе там делать нечего. Твоё место здесь.
Он помолчал, давая мне успокоиться, но его следующий тон уже не оставлял места для эмоций. Это был тон начальника, напоминающего о договоренностях.
— Ты должна помнить наши условия, Саша. Пары, работа. Никаких поблажек. И уж тем более, — его взгляд стал пронзительным, — никаких сцен. Никаких отступлений от правил. Чтобы не было, как в прошлый раз, когда я уехал, а ты решила устроить себе… творческий отпуск с алкоголем.
Он говорил это абсолютно серьезно, без тени упрека, просто констатируя факт. Но этот факт жёг меня стыдом. То пьяное веселье с Ксюхой после его первой короткой командировки казалось теперь детской, глупой выходкой.
— Я… я так больше не буду.
— Знаю, что не будешь, — сказал он, и в его голосе снова появилась уверенность. — Потому что теперь у тебя есть ответственность. Передо мной, перед Березиным, перед твоими родителями, перед самой собой. И эта командировка — проверка. На взрослость. На умение ждать и делать свое дело, даже когда меня нет рядом. Справишься?
Он смотрел на меня прямо, и в его глазах читался не только вопрос, но и вера. Та самая, тяжелая, требовательная вера, которая не позволяла подвести.
— Справлюсь, — выдохнула я, наконец перестав плакать.
— Вот и хорошо, — он снова поцеловал меня, на этот раз быстро, но крепко. — А теперь иди. И помни: две недели. Я буду звонить. И проверять. Работай и учись. И жди меня.
Он сказал это как пароль, как команду к действию. Я кивнула, еще раз прижалась к нему, чувствуя, как тяжело и ровно бьется его сердце под дорогой тканью пальто, а потом вышла из машины. Он ждал, пока я скроюсь в доме, и только тогда тронулся с места. Я стояла за дверью, слушая, как звук его мотора растворяется в ночи, и понимала, что следующие четырнадцать дней будут не просто временем разлуки. Они будут экзаменом. И сдавать его предстояло на отлично.
Дома царил хаос, но хаос радостный и суетливый. Казалось, энергия мамы, заряженная новостью о внуке, переполняла все пространство. Она носилась по гостиной с рулеткой, прикладывая ее то к стенам, то к окнам, что-то бормоча про «здесь будет манеж» и «здесь надо полки под игрушки». Катя сидела на диване, закутанная в плед, с глуповато-счастливой улыбкой наблюдая за этим безумием. Отец и Стас, взобравшись на стремянки, с явным недовольством меняли тяжелые гардины на какие-то «более светлые и безопасные для ребенка» по маминому указанию.
Я проскользнула в прихожую, скинула куртку и, стараясь быть невидимкой, прошла через гостиную к лестнице.
— Привет всем, — бросила я в пространство, не останавливаясь.
Но мамин радар был настроен на любые отклонения от нормы. Она резко обернулась, отложив рулетку, и ее взгляд, еще секунду назад такой решительный, стал пристальным и аналитическим. Она быстро подошла ко мне, преградив путь наверх.
— Саша, что с тобой? — спросила она, и ее голос был не таким резким, как обычно, а скорее тревожным. Она взяла меня за подбородок, заставив поднять лицо к свету. — Ты что, плакала? Глаза красные. Твой Вадим… он тебя обидел? Саша, отвечай!
Она слегка потрясла меня за плечи, как будто пытаясь вытрясти правду. За ее спиной Катя насторожилась, отец спустился со стремянки. Стас, услышав тон матери, тоже обернулся, и его лицо сразу стало серьезным.
— Мам, нет, все нормально, — попыталась я вырваться, но голос мой предательски дрогнул. — Он просто… ему нужно уехать. В командировку. Надолго.
Я сказала это тихо, но Стас услышал. Его лицо помрачнело мгновенно. Он бросил на меня испуганный, понимающий взгляд — он один знал, что значил для меня Вадим, и он прекрасно помнил тот ад, в который я погрузилась после его первой, совсем короткой отлучки. Помнил мои ночные звонки в слезах, пьяные выходки с Ксюхой и свое бессилие что-либо изменить.