Он слез со стремянки, отложил гардину и решительно подошел ко мне. Обнял, крепко и по-братски, одной рукой прижимая к себе, а другой гладя по спине.
— Всё, сестренка, всё, — зашептал он мне на ухо. — Две недели — не вечность. Справишься. Ты теперь не та.
Но его утешительные слова, его понимание стали последней каплей. Всё напряжение дня, прощание с Вадимом, его строгий наказ и страх перед этой разлукой вырвались наружу. Я спрятала лицо в его плече и расплакалась — тихо, но безудержно, трясясь всем телом.
Мама стояла в недоумении, глядя на нас.
— Да что такое? Ну уезжает и уезжает мужчина, работа у него такая! Не в армию же на год! Стас, что с ней? Вы что-то от меня скрываете?
Отец подошел, положил руку маме на плечо.
— Лена, оставь. Дети разберутся. У Саши своя жизнь, свои переживания.
— Какие переживания в восемнадцать лет?! — фыркнула мама, но уже без прежней ярости, больше с растерянностью. Она посмотрела на Катю, как бы ища поддержки, но та только печально улыбнулась, пожимая плечами.
Стас продолжал держать меня, пока я не успокоилась. Потом я отстранилась, вытерла лицо рукавом и, глядя в пол, пробормотала:
— Всё нормально. Просто устала. Пойду наверх.
Я уже не слышала, что мама сказала в ответ. Я прошла в свою комнату, закрыла дверь и опустилась на кровать. Тишина, после шума внизу, оглушала. Я смотрела в потолок, и странное чувство пустоты начало разливаться внутри, еще до того, как он уехал. Он еще даже не улетел, а я уже начала скучать. Скучать по его твердым рукам, по его голосу, по тому чувству абсолютной защищенности, которое было только с ним. Теперь предстояло две недели доказывать всем — и ему, и себе, и даже не понимающей ничего маме, — что я могу быть сильной и сама. Но в эту первую минуту я чувствовала себя просто маленькой, потерянной девочкой, которой снова предстоит долгая, темная ночь без своего самого главного света. На следующее утро я въехала на парковку «Атомэнергопрома» в своей розовой Audi ровно в шесть сорок пять. В воздухе висела предрассветная морозная дымка, а в голове — четкий план на утреннюю планерку.
В семь утра в переговорной было уже полно. Сидели наши инженеры, архитекторы из смежного отдела — все с невыспавшимися, недовольными лицами. Березин сидел в углу, откинувшись на спинку стула, с видом человека, который пришел посмотреть спектакль. Я вышла к доске, не дав никому опомниться.
— Коллеги, начнем. Проект «Токамак-М», текущий статус. Петров, по вашим чертежам фундамента. Почему до сих пор нет подписанных актов от металлургов?
И понеслось. Полчаса плотной, жесткой работы. Я задавала вопросы, парировала отговорки, тыкала пальцем в графики, требовала конкретных сроков и ответственных лиц. Мои слова были как удары скальпеля — точные, быстрые, без лишних эмоций. Архитекторы, привыкшие к более размеренному общению с Березиным, сначала пялились, потом начали судорожно листать бумаги. К концу планерки в воздухе висело не раздражение, а почти уважительное напряжение. Все знали, что нужно сделать.
— Всем спасибо. Следующая планерка — завтра в семь. Приходите с результатами, — закончила я и вышла из переговорной, чувствуя, как в спину мне впиваются десятки взглядов — уже не скептических, а скорее опасливых.
В коридоре меня догнал Березин. Его обычно хмурое лицо светилось редким для него выражением — почти что удовольствием.
— Багинская, — хрипло бросил он, кивая в сторону курилки. — Со мной.
Мы зашли в прокуренную комнатку. Он молча протянул мне пачку. Я, после секундного колебания, взяла одну. Он прикурил сам, потом дал огня мне.
— Блестяще, — выдохнул он вместе с дымом. — Просто блестяще. Не дала им ни шанса опомниться. Архитекторы еще час будут отходить. Мне нравится твой подход. Холодный, как скальпель. — Он прищурился, изучая меня. — Сейчас в универ поедешь?
— Да, — кивнула я, затягиваясь. — Но вернусь после обеда. К двум буду здесь.
Березин усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.
— Режим железный. Сама придумала? Или… это все для Красовицкого? Чтобы он, когда вернется, увидел, какая ты молодец?
Вопрос был неожиданно прямым. Я посмотрела на тлеющий кончик сигареты.
— И для него тоже, — честно призналась я. — Но в первую очередь — для себя. Чтобы самой знать, что могу.