Я машинально встала. Ноги сами понесли меня по коридору к кабинету Березина. Дверь, как всегда, была приоткрыта. Я вошла, не стуча.
Он сидел за столом, что-то яростно исправлял красной ручкой. Услышав шаги, поднял взгляд. Увидев мое лицо, он медленно отложил ручку.
— Багинская? — его голос был лишен привычной хриплой издёвки.
— Дайте сигарету, — выдохнула я, и голос мой прозвучал глухо, как из пустой банки.
Он не стал ничего говорить. Просто встал, взял со стола пачку и зажигалку и кивком головы показал в сторону курилки. Я покорно поплелась за ним.
В прокуренной комнатке он первым зажег сигарету, потом дал огня мне. Я затянулась с такой жадностью, словно пыталась вдохнуть в себя что-то, что могло бы заполнить внутреннюю пустоту.
— Ну что, — начал он, выпуская дым колечком и изучая меня своим колючим взглядом. — Вылет задержали? Или совсем плохие новости?
— Он… не приедет, — с трудом выдавила я. Голос снова предательски задрожал. — Еще минимум неделю. Сложности на станции.
Я опустила голову, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза предательские слезы. Но Березин ничего не пропускал.
— Черт, — тихо выругался он. И затем сделал нечто совершенно для него нехарактерное. Он шагнул ко мне и обнял. Не как мужчина женщину, а скорее как отец — неловко, грубовато, но крепко. Одной своей жилистой рукой он прижал мою голову к своему плечу, пропахшему табаком и старой кожей кресла. — Ну, девочка, ну… — забормотал он своим хриплым басом, и в его голосе не было насмешки, была какая-то неуклюжая, редкая нежность. — Бывает. Стройка — она всегда черт знает что подкинет. Техника ломается, бумаги горят, чиновники дуреют. Не он первый, не он последний.
Его слова, его грубое утешение стали той последней каплей, которая переполнила чашу. Все, что я сдерживала с момента того звонка, вырвалось наружу. Я разрыдалась, уткнувшись лицом в его пиджак. Рыдания душили меня, сотрясали всё тело. Я плакала от разочарования, от усталости этих двух недель, от бессилия и от страха, что так может продолжаться бесконечно. И самое невероятное — я плакала на плече у Сергея Петровича Березина, самого циничного, черствого и нетерпимого человека из всех, кого я знала.
Он не отталкивал меня. Он просто стоял, тяжело и неподвижно, как скала, и продолжал гладить меня по спине широкой, твердой ладонью.
— Тише, девочка, тише, — повторял он, и его голос звучал непривычно мягко. — Ничего. Он приедет. Он не тот человек, чтобы разбрасываться словами. Если сказал «неделя», значит, будет биться как черт, чтобы уложиться. Он приедет. Скоро. Ты же сама знаешь, какой он упертый.
Я всхлипывала, пытаясь взять себя в руки, и с жадностью затягивалась сигаретой, которую все еще сжимала в дрожащих пальцах. Дым смешивался со слезами, создавая горький, едкий коктейль.
Через несколько минут, когда рыдания поутихли, превратившись в тихие всхлипы, Березин аккуратно, но твердо отстранил меня. Он взял меня за плечи и заставил посмотреть на себя. В его глазах не было ни жалости, ни снисхождения. Была суровая, командирская решимость.
— Так, Багинская, — сказал он приказным тоном, который не оставлял места для возражений. — Отставить слезы. Концы в воду. Слушай меня сейчас внимательно. Ты собираешь свои вещи и идешь домой. Не в университет, не по магазинам. Домой. Отдыхать. Спать. Смотреть дурацкие фильмы. Обниматься с собакой. Что угодно. Но не здесь.
— Но работа… — попыталась я возразить, но он тут же меня перебил.
— Работу я подхвачу. На то я и начальник, чтоб отдел не развалился, если у моего заместителя случилась форс-мажорная ситуация личного характера. — Он говорил жестко, но в его словах не было упрека, только констатация факта. — А ты сейчас — неработоспособна. И пытаться что-то делать в таком состоянии — это не героизм, а саботаж. Поняла?
Я смотрела на него, все еще не веря, что это говорит он. Но в его глазах читалась только железная логика и, как ни странно, забота. Та самая, грубая, без сантиментов, но настоящая забота.
— Поняла, — прошептала я.
— Вот и хорошо. И никаких «но». — Он выхватил у меня из пальцев недокуренную сигарету и потушил ее. — Теперь марш. И чтобы в понедельник я видел перед собой того же собранного, стервозного замначальника, а не эту раскисшую тряпку. Вадиму тоже это не понравится. Иди.
Он развернул меня к выходу из курилки и слегка подтолкнул в спину. Я, словно во сне, покорно пошла в свой кабинет, собрала сумку и вышла из офиса. Его слова «он приедет» и «отставить слезы» звенели у меня в голове, как команды. Они не утешали до конца, но давали точку опоры. И странное ощущение — что даже здесь, в этой суровой крепости из стали и бетона, у меня появился свой, очень колючий и очень ненадежный, но все же союзник.