В баре было полутемно, пахло пивом, древесиной и чем-то жареным. Народу было немного. Ксюха, не спрашивая, заказала у стойки две стопки водки и две порции какого-то жирного картофеля «для закуси».
Она поставила стопку передо мной.
— За то, чтобы твой директор разобрался со своими бюрократами быстрее, чем я съем эти картофелины.
Я смотрела на кристально чистую жидкость. Вадим говорил: «Никаких сцен. Чтобы не было, как в прошлый раз». Его голос звучал у меня в голове. Но другой голос, отчаянный и уставший, кричал, что я больше не могу. Что я выжата. Что мне нужна передышка. Хотя бы на одну ночь.
Я взяла стопку. Посмотрела на свое отражение в зеркале за стойкой — накрашенное, в красивом платье, которое теперь казалось глупым маскарадом. И опрокинула водку в себя. Огонь ударил в горло, разлился по груди теплой, обжигающей волной, на мгновение вытеснив всю боль и усталость.
Ксюха удовлетворенно хлопнула меня по плечу.
— Вот так-то лучше. Теперь рассказывай, как ты там своего Петрова на части рвала. А я буду заказывать следующую порцию «лекарства».
Под действием третьей стопки водки что-то внутри щелкнуло. Не пелена, а скорее внезапная, оголяющая ясность. Я говорила, и слова лились сами собой, а я слушала их как бы со стороны и наконец поняла.
— ...и знаешь, Ксюх, — моя речь уже немного заплеталась, но мысли были острыми, как осколки стекла, — я реально устала. Это пиздец как тяжело. Каждое утро в семь… каждый день… и все одинаково. Как будто меня в бетон залили и заставили этот бетон таскать.
Я рассказывала. Про планерки, про вечно недовольного Петрова, про мамины причитания, про звонки Вадима, которые из поддержки превратились в еще одну отчетную точку в графике. Про то, как я боялась уснуть, чтобы не проспать, и боялась не уснуть, чтобы не свалиться с ног. Про пустоту в аудитории на его месте. Я вываливала всё, как из перевернутого мешка.
Ксюша слушала. Не перебивала. Просто сидела, курила и кивала, ее дерзкое лицо в полумраке бара было серьезным и понимающим. Она подливала мне, когда стопка пустела. Мы не танцевали, не орали под музыку. Мы просто пили и говорили. Или я говорила, а она слушала. Водка делала свое дело — она притупляла острую, режущую боль разочарования, заменяя ее теплой, тяжелой волной усталости и какой-то горькой откровенности.
В какой-то момент боль действительно отступила. Осталась лишь приятная, ватная пустота в голове и странная легкость в теле. Глаза отказывались фокусироваться, мир плыл. Мы допили последнее, расплатились и, пошатываясь, вывалились на морозный воздух.
У стены бара мы закурили. Дым смешался с выхлопами водки, создавая тошнотворный, но привычный коктейль.
— Ксюх, — сказала я, глядя на тлеющий кончик. — Можно я у тебя переночую? В таком виде домой… это чистое самоубийство. Мама меня сожрет живьем.
Ксюха резко, по-пьяному обняла меня за плечи, едва не сбив с ног.
— Багинская, что за вопросы? — она промычала, и ее слова сползали в одну кашу. — Конечно, газ. Ты ж моя… лучшая подруга-начальница. Поехали.
Мы доплелись до моей машины. Ксюха, на последних каплях разума, ухватилась за дверцу перед тем, как сесть.
— Слушай… а ты уверена, что сможешь? Управлять? — она ткнула пальцем в сторону руля.
Я фыркнула, открывая водительскую дверь.
— Не придумывай. Конечно, смогу. Я же всегда справляюсь.
Я села за руль, похлопала себя по щекам, пытаясь вернуть хоть каплю концентрации. Завела двигатель. Знакомый рык мотора отозвался где-то глубоко внутри, сливаясь с остатками адреналина и алкогольным угаром. Я тронулась. Сначала осторожно. Потом, выехав на пустую ночную магистраль, снова нажала на газ. Сначала до сотни. Потом сильнее.
Спидометр пополз вверх: 150, 200, 250… Ближе к трехсотой отметке. Город превратился в мелькающий калейдоскоп размытых огней за окном. Ветер, врывавшийся в приоткрытое окно, выл, как зверь. И это чувство… это чувство безумной, абсолютной скорости, смешанное с алкогольным опьянением, было похоже на наркотик. Оно выжигало всё. И усталость, и разочарование, и страх, и боль. Оставляло только чистый, животный восторг и оглушительный гул в ушах.
Я начала смеяться. Сначала тихо, потом все громче, почти истерически. Смеялась над всем: над своей дурацкой серьезностью, над Петровым, над мамиными переживаниями, над этой всей жизнью, которая неслась сейчас с такой же безумной, неконтролируемой скоростью. Ксюха, сначала вжавшись в кресло с круглыми от ужаса глазами, увидев мой смех, тоже захохотала — дико, безудержно. Мы неслись по спящей Москве, как две сумасшедшие, и только чудо и абсолютно пустые в этот час дороги уберегли нас от того, чтобы вписаться в ближайший фонарный столб или отбойник.