Как мы доехали до ее дома — осталось загадкой. Я каким-то чудом припарковала машину более-менее ровно, и мы, поддерживая друг друга, поднялись в квартиру. В прихожей горел ночник. Виталик, видимо, давно спал.
Мы, не раздеваясь, повалились на большой диван в гостиной. Ксюха что-то пробормотала про «завтра будет жесткое похмелье» и почти мгновенно вырубилась, тяжело дыша. Я лежала, глядя в потолок, который медленно вращался. Остатки адреналина еще пульсировали в крови, смешиваясь с водкой. Где-то на задворках сознания шевелился стыд и страх перед последствиями этого «лечения», но они тонули в тяжелой, непроглядной усталости. Веки сомкнулись сами собой, и я провалилась в беспробудный, пьяный сон, где не было ни Вадима, ни работы, ни ответственности — только черная, беззвучная пустота.
Сознание возвращалось медленно и неохотно, принося с собой целый набор адских ощущений. Голова была чугунной гирей, приваренной к подушке горячими гвоздями. Сухость во рту была такой, будто я неделю жевала песок. Я открыла глаза, и тусклый зимний свет, пробивавшийся сквозь шторы, ударил по сетчатке, заставив снова зажмуриться.
Рядом на диване, свернувшись калачиком и накрывшись краем моего же пальто, храпела Ксюха. Вид у нее был не лучше моего.
Скрипнула дверь, и в гостиную, с двумя стаканами воды и таблетками на блюдце, осторожно вошел Виталик. Увидев, что мы уже не спим, он усмехнулся.
— Ну что, бойцы, как самочувствие после вчерашнего подвига? — он поставил стаканы на журнальный столик. — Вы совсем охренели, если что. Напиваться до состояния овоща и заваливаться в дом к своему же преподавателю — это сильно. Хоть бы позвонили, предупредили.
Он говорил со смешком, но в его действиях не было упрека — только уставшая забота. Он поправил одеяло на Ксюхе и кивнул мне:
— Пей. Аспирин. Потом еще что-нибудь легкое поесть попробуй, если сможешь.
Я с трудом поднялась, мир поплыл. Проглотила таблетки, запивая большими глотками холодной воды. Она обожгла желудок, но хоть немного смыла противную горечь.
— Спасибо, Виталик, — прохрипела я.
— Не за что, — он махнул рукой. — Душ советую. Очнетесь быстрее.
Я, пошатываясь, доплелась до ванной. Горячая вода немного оживила тело, но не душу. Под струями я стояла, чувствуя, как вместе с потом и запахом табака с меня смывается вчерашнее кратковременное бесстрашие, оставляя взамен лишь тяжелое, липкое похмелье и нарастающую тревогу.
Только выйдя и натянув ту же помятую одежду, я осмелилась достать телефон. Экран ослепительно вспыхнул. Два пропущенных от мамы. Три от Стаса. И одно сообщение от него: «Как дела?». Отправлено вчера поздно вечером. Я на него так и не ответила.
Одним словом — пиздец.
Я глубоко вдохнула и набрала Стаса. Он ответил почти сразу, и его голос в трубке был сдавленным от беспокойства:
— Саша! Наконец-то! Где ты, черт возьми? Я уже думал морги обзванивать! Мама с ума сходит!
— Стась, прости, — мой голос звучал хрипло и виновато. — Я… осталась у Ксюхи. Просто вырубилась, как приехала. Забыла предупредить. Виновата.
На том конце провода повисла пауза. Я знала, что он не верит. Стас слишком хорошо меня знал.
— Вырубилась? — переспросил он, и в его тоне зазвучали стальные нотки. — Саша, вы с Ксюхой… пили?
Инстинкт самосохранения сработал мгновенно.
— Нет! — слишком быстро выпалила я. — Нет, конечно. Я просто… приехала к ней вчера, поговорить. И так устала, что сразу уснула. Честно.
Еще одна пауза. Более тяжелая. Он явно слышал фальшь в моем голосе, но, видимо, решил не давить.
— Ладно, — он тяжело вздохнул. — Когда вернешься? Маму надо успокоить.
— Скоро. Сейчас выдвигаюсь.
Я попыталась съесть кусок хлеба, который предложил Виталик, но едва не вырвала. Выпила еще две таблетки, попрощалась с полуспящей Ксюхой и благодарным взглядом — с Виталиком, и вышла.
Морозный воздух ударил по лицу, но не освежил, а лишь усилил головную боль. Я села в свою Audi. Запах салона — кожи, моей туалетной воды и едва уловимый запах вчерашней водки — вызвал волну тошноты. Но когда я завела мотор и тронулась, в памяти всплыло другое. Не тошнота. А рев мотора, мелькание фонарей, тот безумный восторг скорости, который на миг сделал меня свободной от всего.
Я выехала на дорогу. Сначала осторожно. Потом, на пустом участке трассы, нога сама потянулась к педали. Стрелка поползла вверх. 120, 150, 180… За двести. Сердце, уже не от алкоголя, а от адреналина, застучало чаще. Это был плохой, опасный, деструктивный способ, но он снова работал. Пока я концентрировалась на дороге, на скорости, на управлении этой полуторатонной игрушкой на грани — мне не нужно было думать о звонках маме, о недоверии Стаса, о его вопросе «Как дела?», на который я так и не ответила, и о том, что завтра снова понедельник, а его все еще нет.