Домой я влетела, как ураган. Распахнула дверь, быстро, слишком бодро бросила в сторону гостиной:
— Всем привет! Я дома! У Ксюхи заночевала, простите, телефон сел!
Не давая никому, особенно маме, возможности вставить слово, я промчалась наверх, в свою комнату, и закрыла дверь.
Там я скинула с себя одежду, упала на кровать и уставилась в потолок. Он медленно, противно плыл, напоминая о вчерашнем. Чувство вины, стыда и полнейшего опустошения накрыло с новой силой. Я встала, вышла на балкон. Холод пронимал до костей сквозь тонкую футболку. Я закурила, делая глубокие, жадные затяжки. Мне было все равно, учуют ли родители. Было все равно вообще почти на всё. Алкогольное похмелье сменилось душевным.
Я докурила, вернулась в комнату и снова рухнула в кровать, натянув одеяло с головой. Темнота и тишина были единственным спасением. Сознание уплывало, унося с собой остатки тревоги, обещая несколько часов забвения. Последней мыслью перед сном было: «Завтра. Завтра надо будет всё это как-то разгребать». Но завтра было еще далеко.
Утро встретило меня не светом, а продолжением вчерашней тяжести. Голова гудела глухой, ноющей болью, тело было ватным и чужим. Но сегодня я не могла позволить себе слабость. Я приняла ледяной душ, который заставил меня вздрогнуть, но прояснил сознание. Надела самый строгий, темно-серый костюм, который говорил сам за себя. Макияж — безупречный щит: тональный крем, скрывающий синеву под глазами, четкие стрелки, яркая помада. В зеркале смотрела на меня не Саша, а Александра Багинская. Заместитель. Начальник.
Внизу царила привычная суета. Мама, сидя за кухонным столом, зачитывала отцу бесконечный список.
— ...и еще нужно найти оркестр, не тот шумный, а чтобы классику... Андрей, ты записываешь? — Она подняла на меня взгляд, и на ее лице промелькнуло что-то вроде удовлетворения от моего вида. — Сашенька, ты уже? Слушай, мы в субботу играем свадьбу! Наконец-то определились!
Отец, кивая, что-то помечал в блокноте.
Я сделала глоток кофе, ощущая, как обжигающая жидкость обдает пустоту в желудке.
— Здорово, — сказала я ровным, лишенным интонаций голосом. — Поздравляю.
— И подарок мы им, по секрету, шикарный готовим, — мама понизила голос, хотя вокруг никого, кроме нас, не было. — Свадебное путешествие! На Мальдивы! Пусть отдохнут, пока...
Она многозначительно посмотрела на еще плоский живот Кати, которая сидела в гостиной.
Я кивнула, глядя в свою чашку. Внутри не шевельнулось ни единой эмоции. Ни радости за брата, ни зависти, ни тепла. Пустота.
— Есть, правда, и плохая новость, — вздохнула мама, возвращаясь к своему списку.
Я про себя подумала, может ли быть вообще что-то хуже, чем та каша, что творилась у меня внутри.
— В это воскресенье, сразу после свадьбы, нам с папой снова нужно улетать. В Штутгарт. Надолго.
Я подняла на нее глаза и изобразила на лице маску легкой, социально приемлемой грусти.
— Жаль. Только вернулись. — Голос звучал плоско, как заученная фраза. — Но работа есть работа. Мне пора.
Я выпила остатки кофе, взяла сумку и вышла, не дав волне их заботы и вопросов накрыть меня с головой.
В машине я снова нашла свое спасение. Час пик, пробки, но я лавировала между рядами агрессивно, почти опасно. А на выезде на свободную эстакаду — снова нажала педаль в пол. Рев мотора, прыжок скорости, мир, сжимающийся в узкую полосу асфальта. Это был единственный способ чувствовать что-то, кроме тяжести. Адреналин был грубым, но действенным заменителем жизни.
В офисе я прошла к своему кабинету, отдавая короткие, кивки коллегам. Ни улыбки, ни обычного «Как дела?». Только ледяная вежливость.
Ровно в семь я вошла в переговорную. Все уже сидели. Я заняла свое место во главе стола.
— Начнем, — сказала я, и мой голос прозвучал как удар лезвия по льду. — Петров, статус по вентиляции «Токамака». Мартынова, сводка по нагрузкам к полудню. Николаев, финальные чертежи узла №4 сегодня ко мне.
Я описывала задачи быстро, четко, без лишних слов. Мои указания были резче, чем обычно, гранича с откровенной резкостью.
— Все отчеты и подписи — у меня на столе к моему возвращению из университета. К четырем часам. Без опозданий.