На работе и в университете я по-прежнему была на высоте. На планерках — холодная и беспощадная. На парах — собранная и знающая. Дома — вежливая, немного отстраненная дочь, которая вовремя приходит и делает уроки. Идеальная картинка. Пустая скорлупа.
Но стоило мне сесть за руль своей Audi, как включался другой режим. Теперь я почти никогда не ехала напрямую. Я сворачивала на пустые ночные шоссе, на загородные трассы. На пассажирском сиденье все чаще лежала бутылка вина. Не чтобы напиться в хлам, нет. Просто пара глотков, чтобы снять последние барьеры, чтобы ощущение бешеного полета стало еще острее, еще реальнее. Я наворачивала лишние круги, гоняя по темным дорогам, пока бензин не начинал заканчиваться или пока не наступала полная физическая изнеможденность.
Даже на свадьбе брата, в субботу, я была не здесь. Я улыбалась гостям, поднимала бокал за молодых, танцевала один танец с отцом. Но внутри было тихо и пусто. Веселье, музыка, смех — все это происходило где-то за толстым стеклом. Я наблюдала за собой со стороны, как на актрису, заученно исполняющую роль счастливой сестры. А потом, когда все разошлись, я села в машину и снова рванула в ночь, оставив позади огни праздника и тепло семьи, которое больше не могло меня согреть.
Вино, сигареты и скорость. Три кита, на которых теперь держался мой хрупкий, опасный мир. Они давали всплески — адреналина, головокружения, легкой тошноты. Все что угодно, только не это леденящее, всепоглощающее чувство пустоты, которое ждало меня, как только я останавливалась.
Дом стал слишком большим и слишком тихим. Сначала уехали родители — их шумные сборы, наставления Кате, звон ключей — и в доме воцарилась та самая, желанная прежде, а теперь пугающая тишина. Через день за ними последовали Стас с Катей — на свою маленькую, счастливую Мальдивскую сказку. Их смех, приглушенный за дверью гостевой комнаты, стих. Теперь по скрипучим половицам бродил только Бакс, недоуменно тыкающийся носом в закрытые двери.
Одиночество, до этого лишь фоновый шум, стало осязаемым, острым, как лезвие. Оно висело в воздухе, звенело в ушах, когда я включала телевизор для фона. Это была точка невозврата. Я переступила ее, даже не заметив, когда именно.
Когда я поняла, что все вышло из-под контроля? Наверное, не тогда, когда начала пить за рулем. И не тогда, когда скорость в двести стала нормой. А позже. Когда жажда этого дикого коктейля — адреналина, алкогольного угара, воя ветра в люке — стала настолько сильной, что начала преследовать меня даже во сне. Мне снились дороги, уходящие в черную пустоту, и я летела по ним, смеясь, и просыпалась с сухостью во рту и дрожью в руках, с диким желанием повторить это наяву.
В тот день я, как всегда, блестяще отработала. Закрыла сложный этап по «Токамаку», Березин, хмурясь, выдавил что-то вроде «нормас», но в его глазах читалось то самое, редкое уважение. Я была машиной. Эффективной, бесперебойной. И так же, как машина, я нуждалась в топливе. Только мое топливо было другим.
Я вышла из офиса, села в свою Audi. На пассажирском сиденье уже ждала полупустая бутылка дешевого красного. Я отхлебнула прямо из горлышка, не глядя. Теплая, терпкая волна ударила в пустой желудок, сразу начав свою работу — размывать острые углы реальности. Я завела мотор. Знакомый рык отозвался где-то глубоко внутри, вызывая дрожь предвкушения.
Дома меня ждал только скулящий Бакс и холодные, пустые комнаты. Я даже не выключила двигатель, просто выскочила, впустила его внутрь, наспех насыпала корм и снова захлопнула дверь. Мне нужно было двигаться.
Я выехала на кольцевую. Ночь, будний день, трасса почти пуста. Идеальные условия. Я вжала педаль в пол. Двигатель взревел, и машина рванула вперед, как выпущенная из упряжи лошадь. Стрелка спидометра поползла: 160, 180, 220... Дорога превратилась в узкий темный тоннель, по бокам которого мелькали смазанные огни редких фонарей. В одной руке — руль, влажный от ладоней. В другой — бутылка. Я отпивала снова, не отрывая глаз от асфальта. Алкоголь и скорость сливались в один опьяняющий, безумный коктейль.
И эмоции. Боже, наконец-то эмоции. Они накатывали волной, смывая пустоту, страх, усталость. Это была чистая, животная радость. Восторг от собственной дерзости, от иллюзии абсолютной свободы, от того, что я, маленькая, сломанная Саша, могу повелевать такой силой и такой скоростью. Мне хотелось кричать. И я кричала. Дико, беззвучно, в рев мотора и ветра, вырывающегося в приоткрытое окно. Слезы текли по щекам, но это были слезы не боли, а какого-то искаженного, болезненного счастья.