— Я почувствовал, — прошептал он, и его голос был густым, хриплым от сдерживаемой страсти, — что понравилось. А еще понравилось не слушаться, я же просил не курить? Просил. Благо, тебе хватило благоразумия сейчас перед входом не закурить. Умная девочка.
Его ладонь скользнула у меня по спине, и каждый нерв в моем теле взорвался, заливая меня волной огненного возбуждения. Я прижалась к нему, не в силах думать ни о чем, кроме его тепла, его запаха, его силы.
— Почему? — выдохнула я, теряя связь с реальностью.
— Потому что, — его губы коснулись моей мочки уха, посылая по всему телу разряд чистейшего удовольствия, — мне не нравится, когда от тебя пахнет табаком. Я хочу чувствовать только тебя.
Он отстранился так же резко, как и приблизился, оставив меня стоять посреди кабинета, дрожащую, сбитую с толку и невероятно возбужденную. Внутри все горело, а внизу живота зародилась тяжелая, сладкая пустота, требовавшая заполнения.
— А теперь садись, — его голос снова стал ровным и деловым, хотя в его глазах все еще плясали те самые черти, что сводили меня с ума. — У нас куча работы. И твое наказание за утренний бунт — разобрать этот архив. — Он указал на внушительную стопку папок на соседнем столе.
Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и поплелась к своему столу, все еще чувствуя на коже жар его рук и призрачное прикосновение его губ. Это была пытка. Самая сладкая и изощренная пытка, какую я могла себе представить. И я с ужасом понимала, что готова была терпеть ее снова и снова, лишь бы только он продолжал эту игру.
Я упала в кресло перед грудой папок, но слова в документах плясали перед глазами, не желая складываться в смысл. Все мое существо было сосредоточено на нем. На его запахе, на звуке его дыхания, на памяти о его руках на моей талии. Девственный организм — штука жестокая и несправедливая. Ему не объяснишь, что нужно успокоиться и работать. Он горел, и это пламя разливалось по жилам горячей, тяжелой волной, сводя с ума.
Взяв первую попавшуюся папку, я с трудом сфокусировалась на содержимом. В голове стоял гул. Я поднялась и, нащупав ногами пол, подошла к его столу.
— Вадим Юрьевич, тут в разделе 3.4, я не совсем понимаю критерий отбора данных, — сказала я, и голос мой прозвучал хрипло.
Он поднял взгляд. Его глаза были темными, почти черными.
— Покажи, — он взял у меня папку, его пальцы коснулись моих. Искра. — А, это. Здесь нужно отфильтровать все, что ниже порога статистической значимости. — Он начал объяснять, его слова были четкими и профессиональными, но в его интонации сквозила та самая, знакомая усмешка. — Иными словами, Багинская, отсеиваем информационный шум. Как и в жизни. Нужно уметь отделять главное от второстепенного.
Я кивала, почти не слыша его. Я видела, как движутся его губы, и хотела прикоснуться к ним. Внезапно он отложил папку в сторону.
— Подойди сюда, — сказал он тихо.
Я сделала шаг. Он протянул руку, обхватил мою талию и без лишних слов посадил меня к себе на колени.
Мой мозг отключился. Точка. Полное отключение электроэнергии. Все мысли, все нервы, все сознание сжалось в один маленький, пылающий комок где-то в районе солнечного сплетения. Я обмякла в его руках, как тряпичная кукла, моя голова упала ему на плечо. Я могла только чувствовать. Твердость его бедер подо мной, тепло его руки на моей спине, бешеный стук его сердца, который совпадал с ритмом моего.
Он убрал мои волосы с шеи, отодвинув их за плечо. Его губы коснулись моей кожи чуть ниже уха — горячее, влажное прикосновение, от которого все внутри сжалось в тугой, сладкий узел. Он провел губами по шее к ключице, оставляя за собой след из огня, но до моих губ так и не добрался.
— Багинская... — его голос был низким, срывающимся, он говорил прямо мне в ухо. — Что же ты со мной делаешь? Мне же работать надо, а в голове... одна ты. Сплошная дестабилизирующая помеха.
Я издала какой-то нечленораздельный звук, не в силах вымолвить ни слова. Мои руки сами обвили его шею. Я прижалась к нему, вдыхая его запах, теряя остатки воли.
— Я... — я попыталась что-то сказать, но он снова прикоснулся губами к моей шее, и слова застряли в горле, превратившись в стон.
— Молчи, — прошептал он. — Просто сиди.
Мы сидели так, вероятно, минуту, а может, час. Время потеряло смысл. Он не целовал меня в губы, только дышал мне в шею, водил рукой по моей спине, и этого было достаточно, чтобы я готова была расплавиться тут же, на его коленях.