Конечно, вот новый вариант, где Вадим сочетает теплый взгляд с профессиональной строгостью.
Мы опоздали ровно на шестнадцать минут. Каждая из этих минут давила на меня, пока мы неслись по пустому коридору, как два ошалевших таракана. Я постучала в дверь, уже мысленно прощаясь со своей репутацией, карьерой и призрачным шансом на его уважение.
— Войдите! — его голос прозвучал четко и холодно, будто удар хлыста.
Мы ввалились в аудиторию, запыхавшиеся, с яркими пятнами на щеках от стыда и бега. Все обернулись. И он. Вадим стоял у доски, отложив указку. Его взгляд, тяжелый и пронзительный, на секунду застыл на нас с немым вопросом. Второй раз за один день. Казалось, я ставлю новый личный рекорд по введению этого человека в состояние легкого шока.
— Багинская, — произнес он, и в его голосе не было привычной легкой иронии, только сталь. — Вы, я смотрю, сегодня не нагулялись? Или решили практиковать интервальные прогулки вместо полноценного обучения.
В классе стояла гробовая тишина. Ни смешков, ни шепотов. Все понимали — сегодня он не шутил. Сегодня он был недоволен.
— Пробка, Вадим Юрьевич, — выдохнула я, глядя куда-то в район его строгого галстука.
— Пробка, — повторил он, и слово прозвучало как приговор. — В таком случае, надеюсь, вы использовали это время с пользой для ума. Проходите, садитесь. Не задерживаем группу дальше.
Мы прокрались на места. Воздух в аудитории был густым, как кисель. Сначала он вызвал Ксюшу. Ее «ответ» был настолько гениален в своем невежестве, что от него можно было бы плакать, если бы не хотелось смеяться. Она умудрилась перепутать ядерный реактор с атомным, а принцип деления ядра объяснила с помощью аналогии с расставанием двух влюбленных. Вадим слушал ее, не проронив ни звука, его лицо было каменным.
— Павлова, — наконец произнес он, и его голос резал, как лезвие. — Ваша способность находить творческий подход в любой ситуации достойна отдельного исследования. К сожалению, на экзамене по физике от вас потребуют знаний, а не фантазий. Два. Садитесь.
Ксюша, на удивление, даже не расстроилась. Она вернулась на место с видом мученицы науки.
И тогда его взгляд, темный и неумолимый, упал на меня.
— Багинская. К доске.
Я поднялась, чувствуя, как ватные ноги едва несут меня. Мне так хотелось увидеть в его глазах хоть каплю тепла, ту самую искру, что бывала там, когда мы оставались наедине. Хоть намек, что между нами все еще есть что-то, кроме этих четырех стен и учебной программы.
Я начала отвечать. Голос дрожал, мысли путались. И тогда я это заметила. Пока я, запинаясь, бормотала что-то о квантовых состояниях, его взгляд скользнул по мне — быстрый, но на удивление мягкий. С ног до головы. Он смотрел на меня не как преподаватель на нерадивую студентку, а... как мужчина на женщину. В его глазах было тепло. Тот самый скрытый огонек, который я так жаждала увидеть.
Но это длилось лишь мгновение.
— Багинская, — он прервал меня, и его голос вновь стал жестким и деловым. — Вы пропустили ключевой момент. Если вы будете так же невнимательны на экзамене, никакие пробки не спасут вашу оценку.
Он указал на ошибку, его замечания были точными и безжалостными. Он критиковал меня, поправлял, требовал большей четкости. Но все это время... тот теплый взгляд, быстрый, украдкой брошенный, согревал меня изнутри. Он словно говорил: «Я вижу тебя. Я помню. Но здесь и сейчас — ты студент, а я преподаватель, и ты должна быть лучше».
Я закончила ответ, исправив все его замечания. В конце он кивнул, все так же строго.
— Так уже лучше. Четверка. Но в следующий раз, Багинская, я жду от вас безупречности.
— Постараюсь, Вадим Юрьевич, — тихо сказала я.
Возвращаясь на место, я поймала его взгляд еще раз. Уголки его губ дрогнули в почти невидимом, мимолетном движении. Этого было достаточно. Он видел меня. И в его строгости была забота, которую никто, кроме меня, не мог разглядеть.
Я села на место, стараясь дышать ровно, но внутри все еще бушевал ураган. Вадим продолжил лекцию, его голос, уверенный и властный, вновь заполнил аудиторию. Я пыталась сосредоточиться на графиках и формулах, но они расплывались перед глазами в розоватой дымке, сквозь которую проступало лишь его лицо — строгое, но с тем самым, украдкой брошенным, теплым взглядом.
И тут в тишине, нарушаемой только его баритоном, прозвучал предательский вибросигнал моего телефона, лежащего на столе. Я вздрогнула, как на краже. Не глядя, я судорожно накрыла его ладонью, чувствуя, как по щекам вновь разливается краска. Идиотка. Совершенная идиотка.