Пай-девочка
Мы прошли к его «Порше» в гробовом молчании. Воздух между нами был густым и колючим, будто наполненным осколками стекла. Он щелкнул брелоком, открыл мне пассажирскую дверь с вежливой, холодной формальностью, словно я была клиенткой, а не... кем я там ему была. Сам обошел машину и устроился за рулем.
Но двигатель не завел. Он просто сидел, положив руки на руль, и смотрел прямо перед собой в лобовое стекло. Воздух в салоне стал густым и ледяным, пахло кожей, дорогим парфюмом и моим предательским табаком.
Я не знала, что сказать. «Извините» казалось смешным и неуместным. Любая шутка отскакивала бы от этой стены молчания, как горох от бронестекла.
Он начал. Не сразу. Сначала он медленно повернул голову ко мне, и его взгляд, тяжелый и безжалостный, впился в меня.
— Ты понимаешь, — его голос был тихим, ровным и оттого еще более страшным, — что каждый раз, когда ты это делаешь, ты не просто травишь себя. Ты плюешь в лицо всему, чему я пытаюсь тебя научить. И не только на парах.
Он не кричал. Не сыпал угрозами. Он просто констатировал факты, холодные и неоспоримые, как законы физики.
— Ты умная девушка, Саша. Я вижу это. Ты способна на большее, чем роль бунтующей малолетки, которой плевать на собственное будущее. Но твое поведение... — он сделал паузу, и в салоне повисло такое напряжение, что его можно было резать ножом, — оно кричит об обратном.
Его слова жгли сильнее, чем любая истерика. Они попадали точно в цель, в самое больное место — в мою гордость. Он не просто ругал студентку. Он выражал разочарование человеком, в котором увидел что-то большее.
— Я не собираюсь читать тебе лекции о вреде для здоровья. Ты и так все знаешь. Это твой осознанный выбор. Но пока ты работаешь со мной, пока ты находишься рядом со мной, — он произнес это с особой ударностью, — я не потерплю этого.
Он не спрашивал, почему я курю. Не требовал немедленно бросить. Он просто выносил приговор. И я знала, что это только начало. Что последует наказание. Не крик, не скандал. Что-то более изощренное. Что-то, что засядет глубоко и надолго.
Я молчала, сжавшись в комок, глотая его слова и чувствуя, как с каждым из них во мне умирает какая-то маленькая, бунтующая часть. Он был прав. И от этого было еще больнее.
Он отвернулся, и его пальцы сжали руль так, что костяшки побелели.
— Пристегнись, — тихо приказал он. — Поехали.
Я сидела, вжавшись в кресло, и смотрела на мелькающие за окном огни, чувствуя, как каждая секунда отдаляет меня от него на километр. Было страшно. И нечего сказать. Все слова казались пустыми и фальшивыми.
Мы доехали до офиса быстро. Он вышел, с той же ледяной вежливостью открыл мне дверь и, не глядя, направился к входной группе. Я поплелась следом, как преданная, но провинившаяся собака.
Он шел по коридору как торпедный катер — стремительно и неотвратимо. Сотрудники, встречавшиеся на пути, почтительно здоровались, натянуто улыбаясь, и их взгляды скользили по нему, не замечая меня, маленькую тень в его свите. Мы вошли в его кабинет. Он сбросил пиджак на спинку кресла и устроился за своим массивным столом, сразу уткнувшись в монитор. Я тихо подошла к своему столу, перпендикулярно стоящему рядом, и открыла вчерашнюю папку.
Вадим включил компьютер, холодный свет монитора озарил его строгие черты. Короткий, деловой взгляд скользнул в сторону Саши.
— Есть вопросы по вчерашним отчетам?
— Нет, — тихо ответила она, опуская глаза и открывая папку.
Она попыталась вникнуть в цифры, но беспокойство грызло ее изнутри. Воздух в кабинете был душным от невысказанного. Взяв себя в руки, она подняла на него взгляд.
— Вы... обижаетесь на меня? — прозвучало почти шепотом.
Вадим медленно поднял глаза, в них мелькнуло легкое удивление.
— Обижаться не в моих правилах, Саша, — произнес он ровно. — Это непродуктивно. Но раздражение... да, присутствует.
Саша сама удивилась его откровенности.
— Правда? — несмело переспросила она.
Он нахмурился.
— Я тебе когда-нибудь врал?
Она смущенно пожала плечами.
— Нет... Просто... Мне кажется, между нами какое-то напряжение.
Вадим задумался. Он откинулся на спинку кресла, провел рукой по подбородку и замолчал. Его молчание затянулось. Он просто смотрел на нее. Пристально, изучающе, почти не мигая. Под этим тяжелым, невыносимым взглядом Саше стало по-настоящему не по себе. Что он замышляет? О чем он так злобно молчит?