— Ладно. На сегодня хватит. Собирай вещи, отвезу тебя домой.
В его голосе не было ни капли предвкушения или легкомыслия. Только решимость. И Саша почуяла неладное. Этот внезапный порыв отвезти ее домой, прямо к порогу, за которым ее ждет брат, желавший «серьезно поговорить»... Это было не просто галантностью. Это было похоже на стратегический ход. И она, как пешка, чувствовала, как ее перемещают по доске, еще не понимая правил новой игры.
Машина была идеально тихой. Слишком тихой. Ровный гул двигателя лишь подчеркивал гробовое молчание, повисшее между нами. Я сидела, вжавшись в кожаное сиденье, и чувствовала себя так, будто везу на место казни какую-то особенно непослушную версию себя. Периодически я бросала на Вадима осторожные, крадущиеся взгляды, пытаясь прочесть хоть что-то на его каменном, невозмутимом лице. Ничего. Абсолютный ноль эмоций. Он был похож на очень красивого, очень дорогого робота, запрограммированного на вождение.
В какой-то момент, видимо, ему надоели мои гляделки. Не поворачивая головы, он спросил своим ровным, бархатным баритоном:
— Ты собираешься продолжать меня рассматривать, Багинская, или у тебя наконец созрел вопрос ?
Я вздрогнула и быстро отвернулась к окну.
— Я не рассматриваю, — буркнула я в стекло. — Я просто... переживаю.
Он на секунду отвел взгляд с дороги, скользнув по мне.
— И с чего это? — поинтересовался он с легкой, почти незаметной насмешкой. — За работу боишься? Или за брата?
Вот в этом и был весь вопрос. Я сама не знала, почему. В груди клубился неприятный, тревожный комок. Оттого, что Стас хочет «серьезно поговорить»? Оттого, что Вадим вел себя как стена? Или оттого, что за весь этот долгий, эмоционально выматывающий день мы ни разу... даже не прикоснулись друг к другу?
И вот тут, в глубине души, под слоем тревоги и обид, заныла маленькая, но настойчивая грусть. Для меня его объятия, эти редкие, стремительные и такие всепоглощающие, уже стали чем-то вроде кислорода. А сегодня — штиль. Абсолютный вакуум. И самое дурацкое — я не могла просто так повернуться и сказать: «А можно обнять?». Нет, черт возьми. Я хотела, чтобы он сам захотел. Чтобы его ледяной контроль дал трещину, и он не выдержал, потянулся, притянул... Ну, в общем, начала тихо ненавидеть себя за эти дурацкие, девичьи фантазии.
— Не знаю, почему переживаю, — наконец честно выдохнула я, все так же глядя в окно. — Наверное, от избытка счастья. Или от того, что сегодня был такой душевный и теплый день. Прямо зарядилась на всю неделю!
Он фыркнул. Один короткий, сухой звук.
— Сарказм — последнее прибежище тех, кто боится сказать прямо, Багинская.
— А прямо — это как? — обернулась я к нему, чувствуя, как закипаю. — «Вадим Юрьевич, мне не хватило сегодня вашего тактильного контакта, я чуть не задохнулась»? Вы бы тогда точно отправили меня на психологическую экспертизу.
Он снова посмотрел на меня. Дольше, пристальнее. В его глазах что-то мелькнуло — не то раздражение, не то усталая усмешка.
— Может, и отправил бы, — произнес он наконец, возвращая взгляд на дорогу. — Но не из-за желания тактильного контакта, а из-за выбора столь идиотского момента для его озвучивания. В машине, по дороге к брату, который, если я не ошибаюсь, готовится устроить тебе взбучку.
Я снова плюхнулась на сиденье, побежденная его железной логикой. Да, момент был так себе. Но от этого становилось только горше. Казалось, идеального момента у нас никогда и не будет. Только украдкой, между парой и работой, между выговором и нравоучением.
— Значит, так и будем? — вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать. — Вечно между «надо» и «нельзя»? Вечно вы будете моим строгим преподавателем, а я… вашей тайной пай-девочкой, которая портит легкие за углом?
Он резко свернул на обочину, затормозив так, что меня слегка тряхнуло. Двигатель заглох, и в наступившей тишине я услышала лишь бешеный стук собственного сердца. Вадим развернулся в кресле, его лицо было напряжено, а в глазах горел холодный огонь.
— Нет, Саша, — его голос прозвучал тихо, но с такой силой, что по коже побежали мурашки. — Мы не будем «так». Я не собираюсь быть твоим грязным секретом. И ты не будешь моей пай-девочкой. Потому что пай-девочки не курят, не опаздывают и не смотрят на преподавателей так, что хочется сорвать с них всю одежду и выпороть в эту же секунду.
Он замолчал, давая мне осознать смысл его слов.
— Ты хочешь, чтобы я был с тобой нежным? Хочешь объятий? — Он иронично усмехнулся. — Тогда перестань вести себя как капризный ребенок, который прячется от ответственности. Взрослые отношения строятся на уважении, а не на украдкой выкуренных сигаретах и вздохах в окно.