— Ты не проблема, — твердо сказала Катя. — Ты девушка, которая попала в очень сложную ситуацию. Два сильных мужчины со своими принципами сошлись в бою, а ты оказалась между ними. Стас злится, потому что беспокоится. А твой Вадим… — она задумалась, — он поступил жестоко, но честно. Он показал, что не боится последствий. В этом есть своеобразное уважение.
— Уважение? — с иронией переспросила Саша. — Он просто поставил меня перед фактом!
— Возможно, — Катя пожала плечами. — Но теперь факт таков: игра в секретики окончена. Осталось понять, чего ты хочешь ты. Не они — а ты.
Саша не нашлась что ответить. Это был самый страшный вопрос. Чего она хотела? Она хотела Вадима. Но того Вадима, который был с ней нежен. А не того, который устраивал разборки с ее братом на пороге дома. Она хотела, чтобы Стас был рядом. Но не того Стаса, который кричал на нее и рвал ее вещи.
Она вздохнула и прижалась лбом к теплой кружке.
— Я не знаю, Кать. Я просто не знаю. Боюсь писать Вадиму. Боюсь подойти к Стасу. Чувствую себя абсолютно потерянной.
Катя обняла ее за плечи.
— Ничего. Сейчас главное — пережить эту ночь. Завтра все будет выглядеть иначе. А сейчас пей свой чай. И, Саш… — она посмотрела на нее с легкой улыбкой, — для того, кто «не знает, кто он ей», ты говоришь о нем с такой болью, будто он уже твой единственный.
***
Сознание возвращалось к Саше медленно и нехотя, как тяжелый больной после операции. Она не открывала глаза, пытаясь уловить в себе хоть крупицу того легкомысленного счастья, с которым обычно просыпалась. Его не было. Вместо него — тяжелый, свинцовый комок там, где должно быть сердце. Вчерашний вечер навалился на нее всей своей массой: ледяной взгляд Вадима, искаженное яростью лицо брата, хруст разрываемой пачки...
«В универ не пойду», — первая четкая мысль пронеслась в голове. От одной мысли о том, чтобы встретиться с Вадимом в аудитории, где он — профессор, а она — провинившаяся студентка, ее бросало в жар. Но тут же пришло осознание: это не спасет. После пар — работа. А там он — начальник. Деваться было некуда. Лабиринт без выхода, где в каждом повороте ее ждал он.
Голова раскалывалась от миллиона вопросов. Что он думает? Ненавидит ли он ее теперь за ту сцену? Что он такого сказал Стасу? И главное — что теперь будет между ними? Было ли это концом?
От этой мысли в горле встал знакомый спазм. Рука сама потянулась к тумбочке, где обычно лежала заначка. Сигарета. Сейчас бы сигарету... Но пальцы наткнулись лишь на гладкую деревянную поверхность. Воспоминание о том, как Стас рвал пачку, было таким ярким и физически ощутимым, что она дернула руку назад, будто обожглась. Желание курить исчезло, сменившись тошнотворной пустотой.
Она лежала, чувствуя себя абсолютно одинокой и разбитой. Родители далеко, брат... брат ее сейчас ненавидел. Вадим... Она боялась даже думать о нем. Оставалась одна Ксюша. Ее безумная, непредсказуемая, но бесконечно преданная Ксюша. Та самая, что вчера радостно кричала «Все разрулю!».
Собрав остатки сил, Саша нащупала на тумбочке телефон и набрала номер.
— Ёооу, Багинская! — тут же ответила Ксюша, и в ее голосе звенела обычная беззаботность. — Что так рано? Приснилось, как Виталик читает мне сонеты?
Услышав ее голос, у Саши сдавленно сжалось горло.
— Ксюх... — ее собственный голос прозвучал хрипло и слабо. — У меня... капец.
— Что случилось? — тон Ксюши мгновенно сменился на настороженный. — Говори. Ты плачешь?
— Нет, — Саша сглотнула ком в горле. — Хуже. Вчера... Вадим отвез меня домой и... поговорил со Стасом.
В трубке на секунду воцарилась тишина, полная священного ужаса.
— Ты чего, башка? Как это «поговорил»? О чем? «Здравствуйте, я вашему ангелочку ядра атомные сейчас колоть буду, вы не против?»
— Я не знаю о чем! — голос Саши дрогнул. — Он просто вышел из машины и сказал позвать Стаса. А Стас... он потом ворвался в дом, вырвал у меня сигареты, разорвал их и сказал, что если еще раз увидит, заставит съесть. Он со мной так никогда не говорил!
— Офигеть, — прошептала Ксюша. — Ну ты и влипла, подруга. Так. Стоп. А твой красавчик-садист? Что он? Уехал и все?
— Уехал, — подтвердила Саша, чувствуя, как глаза наконец-то наполняются предательской влагой. — И не написал ничего. И я не знаю, что теперь делать. Я не могу на него смотреть. Но и не видеть его не могу. Я сломалась, Ксюш. Просто на куски.