— Ну что, — шепнула Ксюша, когда я села, — каков он вблизи? Все еще напоминает ледник?
— Скорее… контролера полетов, — прошептала я в ответ. — Который мягко, но настойчиво направляет заблудившийся самолет на правильный курс.
Пара продолжилась. Он больше не вызывал нас, но его взгляд теперь то и дело скользил в нашу сторону, будто проверяя, не сошла ли я с орбиты снова. И когда прозвенел звонок, он, собирая вещи, бросил в нашу сторону:
— Павлова, Багинская. На вашу долю оригинальных вопросов и творческих подходов сегодня, кажется, уже хватит. Постарайтесь на следующей паре направить эту энергию в более конструктивное русло.
И вышел, оставив меня с противоречивыми чувствами. Он не игнорировал. Он видел. И, кажется, даже немного… беспокоился. И против всей логики, от этой мысли стало чуть теплее на душе.
После физики, которая оставила после себя ощущение, будто меня пропустили через мясорубку эмоций, наступила скучная, а потому — божественная, пара. Можно было просто сидеть и не думать. Вернее, думать, но не о пронзительных глазах и ледяных ультиматумах, а о чем-то нейтральном. Вроде полимеров.
Но расслабиться не давали. Во-первых, внутренняя дрожь, противная и навязчивая, как назойливая муха. Все внутри зудело и требовало одну-единственную вещь. Затяжку. Глубокую, горькую, спасительную. Во-вторых, Ксюша.
Едва прозвенел звонок, она вцепилась в мой локоть, как репейник.
— Ну всё, страдалица, теперь точно идем дымить! — ее глаза сияли ожиданием ритуала. — Ты вся зеленая, тебя надо срочно реанимировать никотином.
Она уже доставала свою пачку, и этот щелчок зажигалки прозвучал для меня как выстрел стартового пистолета для собаки Павлова. Слюнки потекли. Пальцы сами собой сжались, вспоминая форму сигареты. Одна затяжка. Всего одна. И этот железный обруч, сжимающий грудь, ослабнет.
Но тут же, как в кино, перед глазами всплыли две картинки. Первая: искаженное яростью лицо Стаса, хруст разрываемой пачки и его хриплое «заставлю съесть». Вторая: холодные, разочарованные глаза Вадима. Его тихий, неумолимый голос. Его «последствия». От этой картинки по спине пробежал ледяной холод. Их гнев, один — горячий и взрывной, другой — тихий и разрушительный, был в тысячу раз страшнее любой ломки.
Я понимала, что если останусь с Ксюшей хотя бы на пять минут, я сломаюсь. Она своим заразительным «да ладно, ерунда!» добьет мою и без того шаткую оборону.
— Не, Ксюх, я… я поехала, — быстро выпалила я, отступая от нее, как от источника заразы. — На работу. Уже опаздываю.
Не слушая ее возражений, я почти бегом вышла из корпуса, уже на ходу доставая телефон. Пока шла к машине, одним большим пальцем, с какой-то животной злостью, настучала сообщение:
«Не могу. Сорвусь. Еду на работу. Не звони, умоляю.»
Отправила. Заблокировала экран. Вдохнула. Воздух был холодным, колючим и абсолютно бесполезным.
Машину я вела как сумасшедшая. Вернее, как человек, от которого уходит земля из-под ног и единственный способ не упасть — нестись вперед с бешеной скоростью. Меня бесило все. Эти идиоты на «Логанах», ползущие как черепахи. Пешеходы, переходящие дорогу с видом владельцев города. Даже ноябрьское солнце, которое вдруг решило выкатиться из-за туч и светило слишком ярко, нагло и бестолково. Звук сигнала таксиста позади резал слух, как ножовка по металлу. Руки сами сжимали руль так, что костяшки белели.
Я понимала, что со стороны выгляжу как классическая истеричка за рулем розового внедорожника. Но внутри бушевала настоящая буря. Это была не просто нервозность. Это была та самая, настоящая ломка. Тело, лишенное привычного яда, бунтовало. Сознание затуманивалось раздражением, а каждая клетка требовала свой допинг. Было физически тяжело. Тоскливо. И чертовски обидно. Обидно, что эта дрянь имеет надо мной такую власть. Обидно, что из-за нее я сейчас трясусь, как алкоголик в запое. И самое гадкое — в глубине души я знала, что одна затяжка моментально снимет все симптомы. Станет легко. Спокойно.
«Нет, — сквозь зубы прошипела я, резко обгоняя очередную «черепаху». — Не станет. Станет стыдно. И тогда он посмотрит на меня так, что я лучше сто раз переживу эту ломку».
Я въехала на парковку у офиса, заглушила двигатель и несколько минут просто сидела, уставившись в одну точку, пытаясь отдышаться и прогнать прочь назойливую, ничтожную, но такую сильную тягу. Битва была выиграна. Но война — только начиналась.
Саша поднималась в офис, чувствуя себя живым воплощением противоречий. С одной стороны, Вадим — взрослый мужчина, который, по идее, должен мыслить категориями «затащить в постель». С другой — Вадим, который поцеловал ее всего один раз, и то с таким целомудрием, будто проходил мастер-класс у монахинь. «Без языка, черт побери! — мысленно кричала она. — Да я поцелуи в детском саду страстнее видела!». Если так пойдет и дальше, ее девственность станет не личным статусом, а артефактом для исторического музея.