Она постучала и вошла. Вадим что-то правил в презентации, на экране мелькали графики атомных распадов, что казалось ей злой метафорой.
— Добрый день, Вадим Юрьевич. У меня назрел нерабочий вопрос, требующий вашего компетентного мнения, — заявила она, стараясь звучать деловито.
Он оторвался от монитора, устало провел рукой по лицу.
— Если это вопрос о том, почему я до сих пор не купил для кулера воду со вкусом маракуйи, как просила Анна, то мой ответ — потому что это идиотизм.
— Нет, — Саша покачала головой. — Вопрос более… межличностного характера. Есть минутка? Или вы слишком заняты распадом ядер урана-235?
Он взглянул на нее с легким удивлением, затем встал.
— Уран-235 подождет. Пойдем, тут не место для «межличностного».
Он повел ее не в переговорку, а к лифту, нажав кнопку самого верхнего этажа. Когда лифт тронулся, он спросил:
— Ты опять курила?
— Нет! — возмутилась Саша. — Но у меня чешутся руки, а в голове бардак, и виноваты в этом не сигареты!
— О, — произнес он с легкой усмешкой. — Это звучит серьезно.
Они вышли на крышу. Это была не просто площадка, а обустроенная терраса с теплыми инфракрасными обогревателями, стеклянными панелями от ветра и видом, от которого захватывало дух, даже несмотря на промозглый ноябрь.
— Ваша личная смотровая площадка для размышлений о бренности бытия? — поинтересовалась Саша, подходя к перилам.
— Для размышлений о том, как не застрелить некоторых сотрудников, — поправил он, прислонившись рядом. — Говори. Что за бардак?
Саша глубоко вдохнула.
— Я пытаюсь понять правила вашей игры. Вы говорите: «Взрослые отношения, никаких пряток». Но при этом вы ведете себя как… как библиотекарь викторианской эпохи! Мы целовались один раз, и это было похоже на проверку документов на границе! С языком, между прочим, у людей тоже все в порядке!
Вадим закашлялся, явно подавляя смех.
— «Проверка документов на границе» — это сильно, Багинская. Я запомню. И что, тебя смутила недостаточная… страстность?
— Меня смущает нестыковка! — горячо сказала Саша. — С одной стороны, вы требуете взрослости и прямоты. С другой — вы сами делаете шаг, а потом отступаете на километр. Как мне себя вести? Если я буду делать вид, что мне все равно — это прятки. Если я спрошу прямо… я и спрашиваю прямо! Что я делаю не так? Почему вы не… не хотите меня?
Последнюю фразу она выдавила из себя шепотом.
Он повернулся к ней, оперся о перила локтями.
— Во-первых, я тебя хочу, — сказал он настолько просто и прямо, что у Саши перехватило дыхание. — Во-вторых, я не библиотекарь викторианской эпохи, хотя сравнение лестное. Просто я не хочу, чтобы все происходило на эмоциях, впопыхах, между парой и отчетом. Или потому что у тебя «чешутся руки» от ломки. Да, Багинская, я все вижу. И уж тем более не хочу, чтобы ты потом думала, что я воспользовался твоей уязвимостью или давлением «все мужики только о том и думают».
— А о чем же вы думаете? — искренне удивилась Саша.
— О том, чтобы, когда это случится, ты была трезва, здорова и на все сто процентов уверена в своем решении. А не шла на поводу у гормонов или скуки. Разница есть?
Саша молчала, переваривая. В его словах была чудовищная, неудобная, но железная логика.
— Но как мне тогда… показывать, что я уверена? — спросила она уже без вызова, с любопытством.
— А ты только что показала, — он улыбнулся. — Спросила прямо. Без уловок. Это и есть тот самый язык, на котором надо говорить. Не «Вадим Юрьевич, у меня к вам вопрос личного характера», а «я по тебе скучала и хочу понять что между нами». Понимаешь разницу?
— Понимаю, — кивнула она. — Но это сложно. Страшно.
— Взрослые вещи обычно такие, — согласился он. — Но зато потом не приходится гадать, что значат твои дурацкие «вы» или мои молчаливые отступления.
Он выпрямился.
— Ладно, закончили сеанс психотерапии под открытым небом. Замерзла?
— Да, — призналась Саша.
— Тогда идем вниз. И, Саша… — он задержал ее взглядом, — в следующий раз, когда захочешь обсудить нашу «межличностную динамику», можешь просто сказать. Без предварительных тридцати минут нервной жевачки. Договорились?