— Да! Просто так. Я же тебе говорила, я классно танцую, — она уже скинула туфли и потянулась, выгибая спину. — Или ты боишься, что я затмлю тебя ?
Он усмехнулся, откинувшись на спинку дивана, и сделал жест «давай, удиви меня». Его поза была расслабленной, но взгляд — острым, как бритва.
Саша закрыла глаза, позволив музыке — теперь это был что-то чувственное, с томным саксофоном — войти в нее. Она начала двигаться медленно, плавно, чувствуя каждый бит. Танец был ее языком, на котором она говорила без слов. Она скользила по паркету, руки взмывали в воздухе, бедра выписывали плавные, завораживающие восьмерки. Она танцевала не для него, а для себя, наслаждаясь свободой и тем, как вино разогревало кровь.
Но постепенно она стала ловить его взгляд. Он не сводил с нее глаз. Его расслабленная поза сменилась легкой напряженностью. Он больше не откинулся, а сидел, слегка наклонившись вперед, локти на коленях. Его глаза, обычно такие контролируемые, потемнели. В них горел уже не просто интерес, а что-то более глубокое, более голодное.
Саша, поймав этот взгляд, почувствовала новый прилив смелости. Ее движения стали чуть более дерзкими, чуть более откровенными. Она подошла ближе, продолжая танец, позволив кончикам пальцев скользнуть по спинке дивана рядом с его плечом. Она видела, как сжались его челюсти, как двинулся кадык, когда он сглотнул.
— Ну что, — выдохнула она, почти над самым его ухом, не прекращая движения, — оцениваешь мое «мастерство», Вадим Юрьевич?
Он не ответил. Вместо этого его рука стремительно выстрелила вперед и обхватила ее за талию, резко притянув к себе. Танец оборвался. Теперь она стояла, зажатая между его коленями, а его лицо было так близко, что она чувствовала его дыхание — сбившееся, горячее.
— Танцуешь ты, чертовка, действительно… невыносимо хорошо, — прохрипел он, и его голос звучал низко, почти зверино. Его ладонь жгла кожу на ее боку даже через ткань. — И я бы с огромным удовольствием продолжил это шоу, но, боюсь, если ты сделаешь еще одно такое движение бедрами, мои обещания насчет «ничего лишнего» сегодня вечером пойдут прахом.
Он не целовал ее. Он просто держал, смотрел в глаза, давая ей прочувствовать всю силу своего возбуждения и ту железную волю, которая его сдерживала. И в этой взрывной смеси почти утраченного контроля и осознанного решения было в тысячу раз сексуальнее любого танца.
Действительно пьяной Сашу делал не столько алкоголь, сколько сам Вадим. Его близость, его руки, этот томный, тягучий взгляд — всё смешалось в голове в один ослепительный коктейль. Прежние сомнения, страх, неловкость — всё сгорело в пламени камина и в темном огне его глаз.
Не думая, повинуясь только жгучему порыву, она наклонилась и сама нашла его губы. Но это не было робким прикосновением, как тогда в саду. Это был голодный, влажный, полный отчаяния и дерзости поцелуй. Она впустила его язык, и мир сузился до вкуса вина, его кожи и дикого, безумного стука сердца в ушах.
Вадим издал низкий, хриплый звук, что-то среднее между стоном и рычанием. Его руки вцепились в ее бока почти болезненно.
— Ты не знаешь, что творишь, — прошептал он ей в губы, но его тело говорило об обратном. Оно отвечало ей с такой же яростной силой.
В следующее мгновение мир перевернулся. Он резко и властно перевернул ее, повалив на широкий диван, и оказался сверху, зажав ее между своим телом и мягкой кожей. Его поцелуи стали глубже, жарче, в них появилась дикая, неконтролируемая нотка. Руки срывались с ее талии, скользили по бедрам, задирая край платья, касаясь обнаженной кожи выше колена. Саша вздрогнула от нового, шокирующего ощущения, но не оттолкнула его, а, наоборот, вцепилась в его плечи, словно боялась, что это безумие закончится.
Его губы соскользнули с ее губ на шею, оставляя влажные, горячие следы. Зубы легонько задели ключицу, и она застонала, сама не зная, от шока или наслаждения.
— Вадим... — вырвался у нее прерывивый вздох.
Он приподнялся, опершись на локти, чтобы посмотреть на нее. Его глаза были почти черными от желания, дыхание срывалось.
— Скажи мне остановиться, — его голос был хриплым, каждое слово давалось с трудом. — Скажи сейчас, или я не отвечаю ни за что.
Но вместо ответа она потянулась к нему, притягивая его снова к себе, целуя со всей страстью, на которую была способна. Она была пьяна от него, и единственное, чего она боялась — что это прекратится.
Его рука, тяжелая и горячая, легла ей на живот, пальцы впились в ткань платья. Он целовал ее, уже почти теряя голову, и его ладонь медленно, неумолимо поползла вверх, к груди. Но внезапно он замер. Казалось, даже в этом водовороте чувств его аналитический ум выхватил какую-то деталь. Какую-то нестыковку.