Он оторвался от ее губ, его взгляд стал пронзительным, проникающим сквозь туман ее желания.
— Саша, — его голос прорезал тишину, нарушаемую только треском поленьев в камине и их тяжелым дыханием. — Скажи прямо. У тебя... были мужчины?
Вопрос прозвучал как ледяной душ. Вся пьяная смелость выветрилась из Саши в один миг. Она замерла под ним, глаза широко распахнулись. Губы, еще секунду назад влажные от его поцелуев, приоткрылись, но не издали ни звука. По щекам разлился густой, предательский румянец, который говорил красноречивее любых слов.
Она молчала. И в этой молчаливой, смущенной паузе было все. Весь ее восемнадцатилетний, неопытный, запутанный мир.
Вадим замер. Несколько секунд он просто смотрел на нее, и в его глазах бушевала целая буря: удивление, резкое отрезвление, что-то похожее на уважение и... досаду. Досаду на самого себя.
— Черт, — тихо выругался он, откатываясь от нее и садясь на край дивана. Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя остатки страсти. — Девственница. Девственница, которая днем, абсолютно трезвая, намекала мне на секс с видом опытной соблазнительницы. Боже, Саша...
Он обернулся к ней. Она лежала, скомканная и растерянная, пытаясь прикрыть задранное платье.
— Почему ты ничего не сказала? — спросил он, и в его голосе не было злости, только усталое недоумение.
— А что говорить? — ее голос прозвучал хрипло и обиженно. — «Извините, Вадим Юрьевич, я неопытна, но очень стараюсь»? Ты бы сразу отступил на километр. А я... я не хотела, чтобы ты отступал.
Он долго смотрел на нее, а потом странно, сдавленно рассмеялся.
— Ты невероятна. Ты готова прыгнуть в омут с головой, даже не зная, как плавать. И ради чего? Ради того, чтобы я не «отступил»?
— Ради тебя! — выкрикнула она, и в ее глазах блеснули слезы — от стыда, от разочарования, от нахлынувших чувств. — Потому что я хочу тебя! А как еще это сделать, по-твоему? Ждать, пока ты сам соизволишь? Ты же сам говорил — прямота!
Он вздохнул, тяжело, и потянулся к ней. Но не для поцелуя. Он поправил сбившуюся ткань на ее плече, его прикосновение теперь было совсем другим — сдержанным, почти отеческим.
— Прямота — это сказать: «Я тебя хочу, но я ни разу этого не делала, и мне страшно». Это — честно. А бросаться в бой, изображая кого-то другого... это не прямота, Саша. Это самообман. И он может больно ударить по тебе. — Он встал и прошелся к камину, глядя на огонь. — Я не хочу быть для тебя просто «первым». Понятно? И уж тем более не хочу быть тем, кто воспользуется твоей пьяной храбростью и наивностью.
Саша сидела, сгорбившись, чувствуя себя абсолютно раздавленной и глупой. Его слова были справедливыми, но от этого не становилось легче.
— Так что теперь? — прошептала она. — Ты отвозишь меня домой, и мы делаем вид, что ничего не было?
Он обернулся. Его лицо было серьезным, но уже без прежней ярости желания.
— Теперь, — сказал он твердо, — я налью тебе стакан воды. Потом отправлю на такси домой. А потом... потом нам нужно будет поговорить. Трезвыми. Очень серьезно. Потому что если что-то и будет между нами — а я все еще этого хочу, — то это будет по-настоящему. Без игр, без масок. И уж точно — не сегодня.
Саша лежала, глядя в потолок, чувствуя, как внутри все бушует. Стыд отступал, уступая место чему-то более острому и настойчивому. Желание. Глупое, нерассудительное, животное. Его слова о «решении» и «трезвости» были правильными, но сейчас ее тело кричало на другом, примитивном языке. Оно помнило тяжесть его тела, жар его ладони, влажность его поцелуя.
Она поднялась с дивана. Ноги немного дрожали. Он стоял у камина, прислонившись к мраморной полке, и смотрел в огонь, его профиль был напряжен, как у статуи.
Саша подошла к нему вплотную, заставляя его обернуться. Его взгляд был темным, нечитаемым, но в напряженной тишине между ними вибрировало невысказанное.
Она не стала ничего мудрить. Не стала флиртовать или намекать. Вся ее юная, опьяненная гормонами прямота вырвалась наружу одним простым, оголенным вопросом:
— Ты хочешь меня?
Ее голос прозвучал хрипло, но твердо. Она смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляд, позволяя ему видеть все: и остатки стыда, и бунтующую смелость, и тот голод, который он сам в ней разжег.
Вадим замер. Казалось, он даже перестал дышать. В его глазах пронеслась целая буря: удивление, вспышка того самого, едва усмиренного желания, и что-то еще — возможно, уважение к ее отчаянной честности.