— Неправильно. Заново, — его голос резал, как лезвие.
Я стиснула мел, переписала решение.
— Думай ещё.
Мы спорили. Он указывал на ошибки, я пыталась их исправить, но каждое его замечание будто выбивало из‑под ног опору. А потом он взял мою руку, направляя движение мела…
И всё. В этот момент я перестала соображать. Тепло его ладони, лёгкое прикосновение — и вот я уже не могу вспомнить ни формул, ни законов физики. Только бешеный стук сердца и жар, разливающийся по телу.
Он заметил. Конечно, заметил. И подколол меня при всех.
— Что, Багинская, мысли где‑то далеко?
Я буквально ощутила, как кровь прилила к лицу, как запылали щёки и уши. Хотелось провалиться сквозь землю. В голове метались мысли: «Почему именно я? Почему он так со мной? Неужели не видит, что мне и так плохо?» Я сжимала кулаки, стараясь не расплакаться. Внутри всё кипело от обиды и злости — на него, на себя, на этот день, который с самого утра пошёл наперекосяк. Я метнулась на место, мысленно проклиная и его, и себя, и этот день.
Голова опустилась на скрещённые руки. Я хотела исчезнуть. Просто раствориться. Сердце постепенно успокаивалось, а сознание уплывало куда‑то вдаль.
— Багинская, тебе плохо?
Я вздрогнула. Его рука на моём запястье. Взгляд — холодный, изучающий. Когда он спросил, плохо ли мне, я вздрогнула так, словно меня ударило током. В тот момент я почувствовала себя загнанным зверьком: хотелось кричать, бежать, спрятаться куда‑нибудь, где никто не найдёт.
— Да, — выпалила я громче, чем следовало. — Можно выйти?
Он усмехнулся:
— Иди.
Столовая встретила тишиной и полумраком. Я сидела, уставившись в чашку с остывшим чаем, пыталась собраться с силами, но каждая мысль возвращалась к тому моменту у доски. Я злилась на себя за слабость, за то, что не смогла решить задачу, за то, что отреагировала на его прикосновение. А потом пришла Лиза…
Её восторженные речи о Вадиме Юрьевиче стали последней каплей. Я чувствовала, как внутри нарастает волна раздражения. «Почему она не понимает, как мне сейчас тяжело? Почему всё сводится к нему?» Эти вопросы крутились в голове, пока я не сорвалась. Мой крик «Да хватит уже, надоело!» прозвучал резче, чем я ожидала. В тот момент мне казалось, что если я не выплесну это, то просто взорвусь изнутри.
Позже, дома, меня накрыло чувством вины. Лиза ведь не виновата. Она ничего плохого не хотела, а я на неё накричала. Когда я звонила ей, чтобы извиниться, голос дрожал, а в горле стоял ком. «Прости, — прошептала я, — я просто… сегодня был ужасный день». И она поняла. Как всегда. Это ещё больше заставило меня чувствовать себя виноватой.
Теперь, лёжа в кровати, я думала о том, как всё успеть: наверстать упущенное по учёбе, наладить отношения с Лизой, перестать думать о Вадиме Юрьевиче. Но больше всего мне хотелось вернуться на ранчо к бабушке с дедушкой, где мир был простым и понятным, где не было ни строгих преподавателей, ни соперничества, ни чувства, что ты постоянно не дотягиваешь до чьих‑то ожиданий. Утро началось с непривычной тишины. Мама уже уехала на объект — редкий случай, когда она не контролировала мой подъём. Я потянулась, взглянула на будильник и вдруг осознала: сегодня можно не спешить. Пара только во второй половине дня, а значит, есть время на себя.
На кухне Бакс крутился рядом, умоляюще заглядывая в глаза.
— Бакс, ты уже скоро ни в один дверной проем не пролезешь! – хохотнула я,— Ладно, сейчас покормлю тебя, но только немного, да? — улыбнулась я, доставая его миску.
Пока пёс хрустел кормом, я заварила кофе и открыла ноутбук. Постепенно я начала приходить в себя. Будто после долгой метели вдруг выглянуло солнце — робко, но уверенно. Я снова стала брать в руки клавиши, и музыка, как прежде, уносила меня туда, где нет ни строгих взглядов, ни вечных дедлайнов. А ещё засела за учебники — надо было срочно спасать положение с атомной физикой. На экране — конспекты по атомной физике. Снова. Уже третий раз перечитываю один и тот же параграф, но формулы будто скользят мимо сознания.
Но Вадим Юрьевич, казалось, поставил себе цель: не дать мне выдохнуть. Каждая пара превращалась в мини‑испытание. Он то вызывал к доске, то задавал каверзные вопросы, то отпускал едкие замечания. Несколько двоек подряд — для меня, отличницы с первого класса, это было как пощёчины.
«Только бы мама не узнала», — думала я каждый раз. Для неё тройка — уже трагедия, а двойка… Даже представить страшно.