Я: Ты вчера был недостаточно строг. Я все еще думаю о том, как твои руки скользили под моей одеждой. Думаю об этом прямо сейчас. И мне очень, очень одиноко под этой партой.
Я отправила. Вижу, как он, стоя у доски, левой рукой поправляет очки, а правой лезет в карман пиджака, висящего на стуле. Достает телефон. На его лице — ноль эмоций. Но он смотрит на экран. Две секунды. Три. Он кладет телефон обратно, не отводя от меня взгляда. Его глаза темнеют. Он продолжает лекцию, но голос звучит чуть жестче, металличнее.
Недостаточно. Меня распирает. Я снова пишу.
Я: Я сегодня надела кружевное белье.И чулки. Те самые. Хочешь проверить, правда ли я такая непослушная студентка?
Отправляю. Он в середине фразы делает микроскопическую паузу, достает телефон снова. Читает. Его челюсть напрягается. Он сжимает указку так, что та трещит. Он ничего не отвечает. Просто медленно, очень медленно, проводит взглядом от моего лица вниз, к столу, за которым скрывается все «неуместное». Потом отворачивается к доске, но его плечи неестественно напряжены.
Я в ударе. Меня несет. Это пьянит сильнее любого вина.
Я: Мне интересно, профессор, насколько твердым бывает гранит твоего самообладания. Могу я его проверить? Например, языком.
Это уже за гранью. Я это понимаю, но остановиться не могу. Я жду, сгорая, когда он это прочтет. Он читает. И тут его терпению приходит конец.
Он резко обрывает лекцию на полуслове. Его лицо — ледяная маска.
— Теории достаточно. Практика. Проверочная работа по пройденному материалу. Пять задач. Двадцать минут. Телефоны — прочь. Сейчас же.
В аудитории раздается всеобщий стон. Это нечестно! Это трусливая, грязная контратака! Он просто перекрывает мне кислород. Я судорожно убираю телефон. Мне выдают лист. Я смотрю на задачи. «Рассчитать потенциал ионизации…» Блин, я сейчас сама ионизируюсь от возбуждения! Все, о чем я могу думать, — это его член. Тот самый, который я вчера чувствовала через брюки. Твердый, огромный, давящий мне в живот. Каким он будет на вкус? На ощупь без ткани?
Я сижу и тупо вожу ручкой по бумаге, оставляя бессмысленные каракули. Моя свободная рука опять тянется под стол, к своему бедру, к тому месту, где заканчивается чулок. Кожа там горит. Я расстегиваю одну застежку на чулке. Потом вторую. Чулок сползает. Я сдвигаюсь на стуле, позволяя холодному воздуху аудитории коснуться обнаженной кожи. Это безумие. И невероятно возбуждающе.
Двадцать минут истекли. Ксюша, сдавая работу, смотрит на меня как на самоубийцу. Все уходят. Дверь закрывается. Мы одни.
Тишина давит на уши. Я медленно встаю. Чулок сполз до середины бедра. Я не поправляю его, беру свой абсолютно чистый, девственный лист и иду к нему. Шаги гулкие. Он сидит, уставившись в одну точку, его пальцы сцеплены на столе так, что костяшки побелели.
Я останавливаюсь, кладу пустой лист прямо перед ним. Он поднимает глаза. Они черные. Совершенно черные и пустые. Так бывало, я слышала, перед самым страшным штормом.
— Объяснитесь, — говорит он. Голос тихий, безжизненный, страшный.
— Я не смогла, — говорю я, и мой голос дрожит, но не от страха, а от натянутой как струна страсти. — Мозг отказывался обрабатывать информацию. Все ресурсы были перераспределены. На визуализацию. На тактильные воспоминания. На… физиологические реакции на стимул, который находился в трех метрах от меня.
Я делаю шаг ближе, позволяя ему видеть растрепанный чулок, обнаженное бедро.
— Стимул был слишком сильным, Вадим Юрьевич. А я… я оказалась плохо изолированной системой. Дала течь. Полный провал.
Он смотрит на меня. Смотрит на мое бедро. Потом медленно встает. Его движения плавные, смертоносные. Он обходит стол и останавливается вплотную. Его тело излучает жар.
— Полный провал, — повторяет он. Его рука поднимается, и он одним резким движением застегивает обратно расстегнутую мной застежку на чулке. Металл щелкает, прижимаясь к коже. — Согласен. Но за любой провал, особенно намеренный, следует разбор полетов. И их… ликвидация. Готова к ликвидации последствий своего саботажа, Багинская?
Кивок был последним, что я могла сделать. Все остальное в моем теле перешло в автономный режим, управляемый его рукой на моем бедре. Он не убирал пальцы. Они лежали там, тяжелые и жгучие, как клеймо.