Она чувствовала его взгляд на себе. Тяжёлый, изучающий. Она старалась не поднимать глаз, но напряжение росло, как давление перед грозой.
— Багинская, — его голос разрезал тишину, не повышая тона. — Ты пялишься в экран уже двадцать минут, не перелистнув ни страницы. Что-то гложет? Спрашивай.
Он знал. Конечно, знал. Она подняла на него глаза. Он сидел, откинувшись в кресле, пальцы сложены домиком перед губами. Взгляд — непроницаемый, но где-то в глубине, в самом уголке глаза, плескалось терпение, готовое лопнуть.
Она проглотила комок в горле. Честность. Он требовал честности.
— Мои слова вчера… — её голос прозвучал хрипло. Она заставила себя не отводить взгляд. — Они хоть что-то задели? Шелохнулось ли… что-нибудь? В той самой… мужской части уравнения?
Он не моргнул. Брови чуть приподнялись — единственный признак удивления. Он молчал так долго, что она уже готова была провалиться сквозь пол. Потом он медленно, не спеша, поднялся из-за стола. Звук его шагов по паркету был гулким, как удары сердца. Он прошёл мимо неё к двери. Щёлкнул замком на ключ. Звук был финальным, отрезающим.
Повернулся к ней. Его лицо было спокойным, но в глазах бушевал шторм.
— Ты хочешь знать, что такое настоящая реакция, Саша? — спросил он тихо. — Не детская игра в «заведу ли я учителя»? Хочешь увидеть, что происходит, когда ты трогаешь не профессора, а мужчину?
Он подошёл вплотную, и прежде чем она успела понять, что происходит, его губы захватили её рот. Это был не вчерашний, сдержанный поцелуй. Это было вторжение. Горячее, влажное, безжалостное. Его язык прошёлся по её губам, требуя входа, и она открылась ему со стоном, который вырвался сам. Он одной рукой вцепился в её волосы, чуть откинув её голову назад, другой схватил за бедро и резко, грубо, посадил её на край своего стола. Папки и планшет со скрежетом упали на пол.
Он встал между её расставленных ног, прижимаясь к ней всем телом. Его дыхание стало тяжёлым, горячим.
— Ты спрашиваешь, «шелохнулось ли»? — прошипел он ей в губы. — Сейчас увидишь.
Его рука скользнула под её юбку. Грубая, тёплая ладонь легла на внутреннюю сторону её бедра, чуть выше колена. И начала медленное, неумолимое движение вверх. Кожа под его пальцами горела. Каждый нерв кричал, требуя, чтобы он коснулся там, где уже было мокро и пульсировало от нетерпения.
Но он не торопился. Его пальцы скользили по самой нежной, внутренней части бедра, бесконечно близко к цели, но не касаясь её. Он водил ими туда-сюда, растравляя, растягивая ожидание до невыносимой тонкой нити. Она извивалась под его прикосновениями, бедра сами собой раздвигались шире, подставляясь, моля о милости. Низкий, беспомощный стон вырвался из её груди.
— Вот видишь? — его голос был хриплым, губы прижались к её уху. — Вот оно, твоё «шелохнулось». Оно здесь. — Его пальцы наконец-то скользнули выше, коснувшись тонкого кружева трусиков, уже промокших насквозь. Он не снимал их, лишь провёл подушечкой пальца по самой чувствительной, выпуклой точке поверх ткани. Её тело дёрнулось, как от удара током. — Оно мокрое. Горячее. И оно кричит. Но я слышу только один вопрос. Ты готова к тому, что будет дальше? К тому, что это не игра в поддавки, а… поглощение.
Он с силой прижал ладонь к тому месту, и она закричала, закинув голову назад. Всё её тело напряглось, ища контакта, трения, нарастающего давления.
— Это и есть желание, Багинская, — произнёс он, и в его голосе звучала тёмная, победная усмешка. — Не твои дурацкие слова. А это. Физиология. Влажность. Дрожь. Полная потеря контроля. И оно у меня в руках. Стоит мне только захотеть…
Он отстранился на дюйм, и его рука замерла. Саша лежала на столе, тяжело дыша, с раздувающимися ноздрями, с мутными, полными слёз от возбуждения глазами, вся отданная на его милость. Он смотрел на неё, как учёный на удачный эксперимент.
— Вот теперь ты можешь спрашивать, подействовало ли. Видишь ответ? Он написан на твоём теле. Буквально.
Он стоял над ней, застыв в тишине, которая гудела натянутой струной. Его ладонь, тяжелая и жаркая, все еще лежала на самом лобке, пригвождая ее к столу одним лишь весом. Каждая клетка ее тела кричала, умоляла о движении, о нарастании давления, но он был неумолим. Он лишь слегка пошевелил пальцами, и тонкая ткань трусиков, промокшая насквозь, втерлась в нежную кожу.