— Тише, — прошипел он, и в его голосе звучало напряжение, едва сдерживаемое усилием воли. — Ты хотела увидеть реакцию? Сейчас увидишь. Всю.
Его свободная рука потянулась к пряжке своего ремня. Он не стал расстегивать его до конца, лишь ослабил, и это действие — намеренное, медленное — было в тысячу раз похабнее любой наготы. Он взял ее дрожащую руку и прижал ее ладонь к животу, ниже пупка, поверх шерстяной ткани брюк.
— Чувствуешь? — его вопрос был горячим шепотом в раковину ее уха. Она чувствовала. Жесткую, неумолимую выпуклость, которая грозила разорвать дорогую ткань. Он был огромен, напряжен до боли, и каждый его вдох заставлял эту твердь пульсировать у нее под ладонью. — Это не просто «шелохнулось», Саша. Это — готовый взорваться реактор. И ты его запустила.
Он снова встал между ее ног, и теперь его твердость, лишь прикрытая тканью, упиралась прямо в ту самую, истлевшую от желания точку. Он не входил, нет. Он прижимался. Медленно, с чудовищным, выверенным давлением, водя ею по самому чувствительному месту. Грубая шерсть брюк, влажная уже и от него, скользила по тонкому кружеву, и этот свистящий звук трения сводил ее с ума.
— Вот она, физика, — хрипло усмехнулся он, двигая бедрами короткими, мерзко-соблазнительными толчками, имитируя все, но не давая ничего. — Трение. Нагревание. Повышение давления. Но без критического нарушения целостности оболочки. Пока.
Одной рукой он придерживал ее за бедро, а другой полез под ее свитер. Его пальцы, горячие и шершавые, нашли выпуклость соска через тонкий бюстгальтер и сжали — не ласково, а требовательно, почти больно. Она вскрикнула, выгнувшись, и тут же почувствовала, как в ответ на этот крик его твердость у ее промежности стала еще массивнее, еще неумолимее.
— Каждый твой стон, каждый вздох — это топливо, — рычал он ей в губы, не целуя, а просто делясь с ней своим пьянящим, неровным дыханием. — Ты думаешь, ты одна тут изнываешь? Я держу себя в руках только потому, что твоя девственность для меня — не формальность. Это будущий ритуал. И он не будет испорчен спешкой на столе.
Сказав это, он наклонился и зубами, через ткань ее блузки, захватил другой сосок. Боль, смешанная с пронзительным наслаждением, ударила в мозг. Одновременно его рука резко рванула вниз ее трусики, не снимая, а лишь сдвинув в сторону, обнажив влажную, трепещущую плоть. И он снова прижался к ней. Теперь уже кожей к коже своей выпуклости, лишь защищенной тончайшим слоем ткани его боксеров. Она почувствовала липкую влагу, свою и его, жар, пульсацию.
— Вот, — его голос сорвался. — Вот что ты со мной сделала. Я мокрый от желания к тебе. Как и ты. Мы на грани. Но грань эту перейду я. И не сегодня.
Он отпустил ее грудь и снова взял ее руку. Провел ею по своей выпуклости, заставив пальцы обхватить ее форму, прочувствовать каждую деталь через ткань — толстый ствол, тугую, будто обтянутую шелком головку, выступающую каплю влаги, уже просочившуюся наверх.
— Запомни эту форму, — приказал он, вкладывая в ее руку всю мощь своего желания. — Запомни, какого размера то, что ждет тебя. И какого терпения это мне стоит.
Потом он снова придвинулся и начал двигаться. Не имитируя, а используя ее. Он водил своей тугой, влажной выпуклостью по ее половым губам, по клитору, смазывая ее своими выделениями, доводя до исступления. Он находил ее вход, надавливал на него, заставляя ее вздрагивать и гадать — а сейчас? Сейчас он войдет? Но нет. Он лишь сильнее прижимался, растягивая, готовя, но не нарушая.
Она лежала, залитая слезами и потом, дрожащая в непрерывной, неразрешаемой волне предоргазменного состояния. Он сводил ее с ума. Он заставлял ее тело требовать того, чего он не давал.
— Умоляй, — прошептал он, останавливаясь, чувствуя, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются впустоту. — Умоляй меня закончить это.
Саша подняла взгляд полный желания и просьбы.
— Но ты знаешь, что я откажу. И в этом — твое наказание. И мое.
Он отстранился, тяжело дыша. Его брюки были темными от влаги в стратегическом месте. Он поправил одежду, скрывая от глаз доказательство своей пытки над ними обоими.
— Первый раз, — сказал он хрипло, глядя на нее расплывчатым, полным животной ярости взглядом, — ты будешь помнить не как похабный трюк. Ты будешь кричать не от стыда, а от того, что сходишь с ума. А сейчас… — он отвернулся, делая глубокий вдох, чтобы взять себя в руки, — сейчас приведи себя в порядок. И помни этот урок. Желание — это не игрушка. Это оружие. И я только что показал тебе, как им владею.