Это сработало. Очередной выбор с вопросом кто она, взрослая женщина или все-таки ребенок.
Она глубоко вдохнула, отстранилась от его прикосновения и, насколько это было возможно с прямой спиной, направилась к столу за стаканом. Каждый шаг отдавался ноющей пустотой внизу живота. Она взяла стакан. Рука дрожала. Она сосредоточилась на точках соприкосновения пальцев со стеклом. Холод. Гладкость. Она донесла его до кулера. Залила воду. Капля упала ей на запястье. Она вернулась, поставила стакан перед ним со слабым, но звонким стуком.
Он наблюдал за ней, скрестив руки на груди. Ни одобрения, ни порицания. Просто факт.
— Видишь, — сказал он, и в его голосе впервые за этот кошмарный день прозвучала тень чего-то, похожего на тепло. — Можешь, когда захочешь. Теперь садись. Работа. А это… — он кивнул в сторону её низа живота, и её снова бросило в жар, — …само пройдёт. Через пару часов. Или не пройдёт. Это уже твоя личная аскеза. На пользу пойдёт.
Она молча опустилась в своё кресло, стиснув зубы. Он был чудовищем. Блестящим, невыносимым чудовищем. И она ненавидела его в эту секунду почти так же сильно, как желала. И понимала, что это — и есть та самая взрослая игра, в которую она так легкомысленно ввязалась. И что выйти из неё теперь — уже не сможет. Да и не захочет. Потому что даже эта пытка была слаще любой обыденности.
Кабинет наконец погрузился в вечерние сумерки, нарушаемые только светом настольной лампы Вадима. Саша чувствовала себя выжатой, как лимон, но не физически — эмоционально. Каждое его движение, каждый отрывистый телефонный звонок «Нет, Иван Петрович, эти цифры не сходятся, пересчитайте» затягивал петлю напряжения. Она украдкой смотрела на его губы, сжатые в тонкую линию концентрации, и вспоминала, какими жёсткими и требовательными они были утром. Теперь они были просто частью рабочего механизма. Механизма по имени Вадим Юрьевич.
Когда он, наконец, с резким щелчком закрыл последнюю папку, в воздухе повисло ощущение не столько завершённости, сколько обрыва. Он встал, поправил манжет, и его взгляд, скользнув по ней, не выразил ничего, кроме деловой усталости.
— Всё. По домам.
Путь до машины был немым и быстрым. Он открыл дверь, пропустил её вперёд жестом, лишённым какого-либо намёка на интимность. Сел за руль, завёл двигатель. Салон наполнился низким гулом, но тишина между ними была громче.
Он свернул на улицу, ведущую к её дому. Обычный путь. И эта обыденность резанула по живому. После всего, что было… он просто отвозит её, как таксист.
— Вадим, — голос её сорвался, хриплый от молчания.
— М-м? — он не повернул головы.
— Ты можешь меня поцеловать? — она выпалила это прямо, без прелюдий, с отчаянием загнанного в угол зверька. Как он и говорил, честно. — Просто… прежде чем я выйду. Один раз.
Он на секунду замер, но руки на руле не дрогнули. Потом медленно покачал головой.
— Нет.
— Почему? — в её голосе зазвенели слёзы обиды. — Потому что рабочий день окончен, и режим «робота» отключается только в нерабочее время, которого у тебя нет?
— Потому что в понедельник у твоей группы устный зачёт по моему предмету, — отчеканил он, и его голос приобрёл тот самый, лекторский, металлический оттенок. — Первая пара. И если ты думаешь, что какие-то… внеурочные взаимодействия дадут тебе право на поблажку, то глубоко ошибаешься. Моя принципиальность в оценках известна. Для тебя — особенно.
Он бросил на неё быстрый, колкий взгляд.
— И было бы крайне полезно, если бы в твоей голове в эти выходные звучали не воспоминания о моих руках на твоей коже, а, например, выводы уравнения Шрёдингера. Советую сосредоточиться на физике, Багинская. А не на анатомии преподавателя.
Его слова, такие точные и безжалостные, вонзились, как лезвие. Он сводил всё к учёбе. Унижал её не как женщину, а как студентку. «Анатомия преподавателя»… Он намеренно использовал пошлые, биологические термины, чтобы дистанцироваться.
И в этот момент, сквозь обиду и жгучее желание, в ней вспыхнула ярость. Белая, холодная ярость. Он думает, она — пустышка? Что всё её существование крутится вокруг жажды его прикосновений? Что она не способна думать ни о чём другом?
Хорошо, — пронеслось у неё в голове со стальной чёткостью. Хорошо, Вадим Юрьевич. Вы хотите физики? Вы её получите.
Она выпрямилась на сиденье, и вся её поза изменилась. Из ссутулившейся, просящей девчонки она превратилась в собранную, почти холодную молодую женщину.
— Вы абсолютно правы, — сказала она ледяным, почти его тоном. Глаза, ещё секунду назад блестящие от слёз, стали сухими и твёрдыми. — Мои мысли действительно должны быть сосредоточены на более важных вещах. На том, например, как безупречно ответить на любой ваш вопрос в понедельник. Чтобы у вас даже тени сомнения не возникло в том, что мои успехи — это результат работы головы, а не… других частей тела.