Он резко повернул к ней голову, услышав эту перемену. Его брови чуть поползли вверх. Он не ожидал такого поворота.
— О, — произнёс он с лёгкой, заинтересованной насмешкой. — Это звучит почти как вызов.
— Это не вызов, — парировала она, глядя ему прямо в глаза. Взгляд её был настолько прямой, что он на мгновение отвёл свои. — Это констатация факта. Вы озабочены качеством моих знаний. Я проявлю озабоченность в том же ключе. Всё логично.
Машина подкатила к её дому. Он поставил её на нейтраль, но не заглушил мотор. Повернулся к ней, и теперь в его глазах уже не было насмешки. Был интерес. Глубокий, аналитический.
— И как ты планируешь этого добиться? У тебя всего один день.
— Мой мозг, — сказала она, касаясь пальцем своего виска, — как выяснилось, способен на удивительную концентрацию, когда его правильно… мотивируют. Вы только что предоставили прекрасную мотивацию. Не иметь перед вами вида жалкой дурочки в понедельник — вот моя сверхзадача.
Она произнесла это без тени улыбки. Серьёзно. Почти по-деловому. И увидела, как в его глазах вспыхивает что-то новое. Не желание, не снисхождение. Уважение. Микроскопическое, но настоящее.
— Любопытно, — протянул он. — Жду с нетерпением. Но предупреждаю, я буду беспристрастен. И очень придирчив.
— Я и не жду иного, — она уже открывала дверь. Холодный воздух ворвался в салон. — Спасибо, что подвезли. И за… мотивацию. До понедельника, Вадим Юрьевич.
Она вышла и закрыла дверь, не оглядываясь. Не услышала, заглушил ли он мотор. Не видела, как он сидел ещё несколько мгновений, глядя вслед её уверенной, прямой спине, и как на его обычно невозмутимом лице появилась лёгкая, задумчивая улыбка.
Она шла к дому, и внутри у неё бушевала не жажда ласк, а ясный, холодный азарт. Она сдаст этот зачёт. Она будет блестящей. Непогрешимой. И когда он, этот ледяной робот, будет вынужден поставить ей высший балл, она посмотрит ему в глаза — и тогда позволит себе улыбнуться. Позволит ему увидеть в этой улыбке всё: и вызов, и торжество, и немой вопрос: «Ну что, профессор? Доволен анатомией моего ума?»
Эта мысль грела её куда сильнее любого воскресного поцелуя. Потому что это была не просьба. Это была декларация войны. Игры, в которой она наконец-то поняла правила.
Тартарары
Дом. Вечер.
Дверь захлопнулась за ней с таким грохотом, что Бакс, мчавшийся навстречу с радостным визгом, резко затормозил и сел, настороженно наклонив голову. Саша прошла мимо него, сбрасывая пальто на пол в прихожей. Оно легло бесформенной кучей.
— Саш, ты это? — донёсся из гостиной голос Стаса. — Что там у тебя, взрыв на заводе игрушек?
Она прошла мимо дверного проёма, не глядя внутрь. Краем глаза зацепила картину: Катя, укутанная в плед, прижалась к Стасу, на экране мелькали кадры какого-то боевика.
— Привет, — буркнула она в пространство.
— Сашенька, всё хорошо? — спросила Катя, её голос был тёплым, обеспокоенным.
«Всё хорошо. Всё просто за-меча-тель-но. Меня сегодня довели до предоргазменного состояния, а потом вежливо послали учить физику. И теперь я хочу или убивать, или плакать. А лучше и то, и другое сразу».
— Всё отлично, — сквозь зубы процедила Саша. — Просто физика случилась.
Она не стала расшифровывать. Всё равно не поймут. Как им объяснить, что «физика» — это не учебник, а человек, от одного взгляда которого сводит живот, а от одного слова хочется либо разбить ему лицо, либо прилипнуть к нему навеки?
Она ввалилась в свою комнату и захлопнула дверь с таким чувством, будто отсекала целый мир — мир уюта, парных носков, общего пледа и простого человеческого тепла. Её мир сейчас был другим: он пахнет его одеколоном и стыдом, а звучит гулом собственной неудовлетворённости.
«Не дам повода. Не дам повода подтрунивать».
Она с силой дернула ящик стола, достала все конспекты по ядерной, атомной и молекулярной физике. Стопка книг с угрожающим шумом рухнула на стол. Она открыла первую страницу. «Принцип неопределённости Гейзенберга». Ирония судьбы. Её жизнь — сплошной принцип неопределённости. Никогда не знаешь, получишь ты пощёчину холодным расчётом или обожжёшься редкой искрой его внимания.
Три часа. Три часа непрерывного штурма. Интегралы сплетались с волновыми функциями, образуя в голове густой, непролазный бурелом. Квантовые числа путались с уровнями энергии, а перед глазами всё стояло его лицо, произносящее: «Советую сосредоточиться на физике, Багинская. А не на анатомии преподавателя». Чёрт! Она в ярости ткнула карандашом в бумагу, оставляя глубокую дыру.